Горец IV
Шрифт:
— Почему? Тридцать миль — столько и обычный человек от зари до зари одолеет. А уж мы-то с тобой…
— Да, мы с тобой эти мили не пройдем — пробежим. И даже запыхаться не успеем. Но дело не в этом…
Конан вспомнил, как когда-то, невообразимо давно, он на спор с Рамиресом всего лишь за пару часов бегом настиг оленя.
Настиг, а когда олень рухнул на колени, загнанно поводя боками, — выхватил из ножен клеймору.
Выхватил, но не ударил.
Точнее, ударил — но не в горло и не под ребра. Глубоко надсек один из рогов повыше первого отростка — чтобы при встрече узнать зверя по зарубке.
И по блеску в глазах Рамиреса (тот следовал за ним верхом) Конан понял, что поступил правильно.
— …Обо всем ты подумал, ученик мой, — сказал тогда Рамирес, и веселые морщинки разбежались от уголков его глаз.
— Лишь одно забыл. Самое простое.
Конан озадаченно нахмурил лоб:
— О чем забыл я, Учитель?
— Олени меняют корону своих рогов каждый год! Значит, если и встретишь еще раз своего крестника — не узнать тебе его!
И звонко захохотали после этих слов и Учитель, и ученик. А потом Конан задорно вскинул подбородок:
— Ничего! Быть может, я этого самца еще в нынешнем году разок догоню! Еще прежде, чем он рога сменит…
И снова хохотали они: один — сидя в седле, другой — стоя перед ним… А в нескольких шагах от них поднимался с земли отдышавшийся ветвисторогий красавец.
Уже без страха поднимался…
Да, когда Учителем был Рамирес — было так…
А когда Конан стал Учителем — иное испытание он придумал для Дункана.
Бежал Дункан рядом со всадником, стараясь не отстать.
Сперва — за холку коня придерживаясь. А потом, научившись владеть не только мышцами своих ног, но и управлять дыханием, — уже без всякой поддержки.
И уже где-то через неделю, когда полностью раскрыл свою Силу ученик,
— около трех часов могли продолжаться такие гонки, но не больше.
Не больше. Потому что уставал.
Не Дункан уставал — конь…
Лошадь выносливее оленя, но даже она не в силах держать большую скорость свыше трех часов. Иначе — запалится, сожжет себе легкие.
Конечно, если пустить коня с места в карьер — ни один бегун, даже тот, которого подгоняет Сила, не сможет его догнать. Но на карьере лошадь выдерживает короткие минуты…
Вот почему для боя и для дальней дороги ценятся разные лошади. В бою
— нужен быстрый галоп. В пути — плавный шаг.
Галопом долго не проскачешь…
Говорили в старину: никто не покроет за день больше миль, чем составляет конский переход…
24
Все это знал не только Конан, но и Дункан. А если бы и не знал раньше
— успел бы узнать за три с лишним года странствий.
Одиночка, даже пешим будучи, может передвигаться быстрее всадника. Но невозможно все, что требуется в долгом и далеком походе, унести на своих плечах.
Это — во-первых.
И совсем иначе посмотрят на пешего пришельца в Эдинбурге. Пожалуй, могут и не допустить пред лицо короля.
Пешком ходить — удел простолюдина…
Это — во-вторых.
— Давай сделаем так… — продолжал Дункан гнуть свою линию. — Вернемся на постоялый двор — тот, что в двух милях отсюда. Оставим коней на попечение хозяина. А завтра-послезавтра, по подсохшей дороге, он пошлет их в столицу с кем-нибудь из слуг…
Конан сдержал улыбку. Ученик его явно не представлял себе, что столица — несколько больше размером, чем бывают деревушки в Хайленде. И найти там двух приезжих…
— Не боишься, что разминемся мы с посланным слугой? — спросил он.
Но Дункан и тут неправильно понял его:
— Нет, не боюсь. А-а, понял! Ты проверяешь, правильно ли я понял твои наставления о том, чем Равнина отличается от Гор?
— Ну, допустим…
— Так вот: не боюсь я, потому что… — Дункан завел вверх глаза и выпалил на едином вздохе, словно отвечая урок. — Потому что на дорогах здесь не грабят — днем, во всяком случае. И еще — есть такая вещь… сейчас… сейчас… вспомню… Ну, как она называется?
— Суд.
— Да, суд! И если хозяин не сохранит доверенных ему лошадей — судья по приговору снимет его вывеску [снятие вывески с постоялого двора, трактира и т.п. означало закрытие заведения до тех пор, пока не возмещен ущерб потерпевшим и не выплачен штраф в пользу суда]. Так что — себе дороже будет…
— Ну, а что мы будем делать в Эдинбурге эти два дня?
— Ну, как что… Порасспрашиваем, справки наведем… — Дункан озадаченно сдвинул брови. На сей раз он не был убежден в правильности своего ответа.
— И это правильно. Наведем справки… — Конан вдруг без всякого предупреждения натянул поводья — и конь встал, разворачиваясь боком. Прежде, чем Дункан успел сообразить, в чем дело, Конан уже стоял на земле.
— Держи! — кинул он Дункану повод.
— Ты куда? — ошеломленно спросил тот, взяв лошадь своего Учителя под уздцы.
— Справки наводить… — ответил Конан абсолютно серьезно.
Дорога в этом месте раздваивалась. Вернее, не то чтобы раздваивалась, а… Прямо шел основной тракт, измятый бесчисленным множеством ног и копыт, вспухший от влаги, раскисший. А вправо от него ветвилась маленькая тропка. Настолько маленькая, что трава на ней не была протоптана до грунта.
Лишь вытянулись вдоль земли не по-осеннему зеленые травинки, словно склонились в поклоне — с достоинством, но без страха и раболепия.
А по краям тропки, местами же — и на ней самой — яркими, многоцветными звездами распустились полевые цветы.
Поздние цветы, самые последние в этом году. Пожалуй, даже слишком они поздние! В других местах — давно осыпались лепестки…
Но именно они скрывали тропу от глаз незнающего. А глазам знающего — наоборот, показывали путь.
И осторожно ступал Конан, стараясь не мять ни зеленое, ни разноцветное.