Горец IV
Шрифт:
Вот и сейчас: грудой окровавленного меха замер в углу двора зарубленный пес из породы косматых пастушеских овчарок. А под ним, скорчившись в луже крови, оцепенел с разорванным горлом незнакомый человек.
Один из тех, кто жег и убивал здесь.
Видно, уж очень спешили они скрыться, если не захватили второпях своего погибшего, перекинув его через седло. Обычно не поступают так горцы!
Но его кровь — была единственной, которую пролили здесь нападавшие. Потому что не оказалось в доме мужских рук, способных держать оружие…
А издали уже приближалась нестройная толпа, и колыхался над ее головами частокол поставленных торчком копий. Кое-где копейная щетина перемежалась трехзубыми вилами, цепами, гнутым лезвием косы…
Вооружившись чем под руку попало, спешил к месту пожарища народ близлежащей деревушки, которая принадлежала клану Мак-Лауд.
Дом Дункана — на отшибе стоял. По прямой не так уж далеко и было: три
— три с половиной полета стрелы.
Но не меряют в горах расстояние по прямой. В горах, бывало, одну милю пол-дня идешь…
Это в свое время очень помогло Дункану, — потому что никто из односельчан так и не узнал про тайну Воскрешения.
Но сейчас…
Сейчас разбойники могли действовать спокойно, не опасаясь, что помощь подоспеет уже через минуту…
Говорили в старину: можно быть одиноким в безлюдных местах. Но самое полное одиночество — в толпе…
13
Долго стоял клан в молчании даже после того, как угас последний язычок пламени.
А потом каждый Мак-Лауд опустошил свой споррэн — огромный, отделанный мехом кошель на боку, который служит в Хайленде одновременно и кошельком, и сумкой, и заменителем карманов. Потому что не имеет карманов горский костюм.
Когда же опустел последний споррэн — все Мак-Лауды наполнили свои кошели рыхлой землей.
И, выстроившись в ряд наверху домовой стены — там, куда опирались раньше обращенные в золу стропила, — высыпал клан эту землю вниз, внутрь дома.
Так, как кидают горсть земли в могилу…
Потому что воистину — общей могилой стал для четырех женщин дом. Невозможно было отличить их тел от пепла сгоревшей утвари, чтобы предать его отдельному погребению.
Несколько раз набирал клан землю — и вновь высыпал ее. Пока не поднялся высокий, выше остатков стен, земляной курган…
Вместе со всеми Дункан сыпал землю. За все это время он не произнес ни слова. И ни единой слезинки не блеснуло в его глазах.
Спокойным оставалось его лицо, но это было спокойствие смерти.
Лишь когда на вершину кургана взгромоздили наспех сколоченный крест из двух дубовых поперечин — Дункан словно очнулся. По щиколотку увязая в неутоптанном грунте, он поднялся к кресту.
Никто не решился ни шепнуть ему слова утешения, ни даже молча сопровождать. Издали смотрели.
Вот почему все Мак-Лауды увидели лишь, что Дункан снял с шеи какой-то маленький предмет на цепочке, блеснувший серебром. А сняв — повесил его на перекладину деревянного креста.
Но только Конан Мак-Лауд знал, что это за предмет.
Образок святой Дженевьевы…
Дункан все еще находился у креста, что-то шепча про себя, когда стоящего в толпе Конана кто-то тронул за плечо.
Конан обернулся — и не узнал этого человека. Впрочем, он далеко не всех знал в лицо, избегая показываться в деревне.
Во всяком случае, ясно одно — это один из старейшин клана.
— Отойди в сторону, гость, — негромко сказал старик.
Люди послушно расступились, отводя взгляды. Подслушивать разговор старейшины с гостем было нельзя. Но уж очень хотелось!
Недаром многие косились на Конана, перешептывались за его спиной…
— У меня к тебе есть одна просьба, гость. Хочешь — выполни ее, хочешь
— нет, но уж выслушать изволь.
— Слушаю тебя, почтенный Мэдден, сын Балнора.
(Да, Мэдден, — Конан наконец вспомнил имя старика. Старика, который был намного моложе его самого…)
— Сейчас все Мак-Лауды скованы общим гневом и горем. Но вскоре эти чувства уступят место другим. Так что — не медли…
— Не медлить? В чем?
— Я думаю, ты сам знаешь — в чем, гость…
— Темно значение твоих слов, почтенный.
На самом деле Конан все уже понял. Он лишь стремился вытащить из старика как можно больше сведений.
Что им известно? Откуда?
Старый Мэдден задумался надолго, теребя пальцами седой ус.
— Ну что ж, возможно, все сказанное — ложь… Или ты более скрытен, чем кажешься с первого взгляда… — старик вновь задумался, но потом продолжил фразу:
— Так или иначе, знай: вас двоих видели сегодня, когда вы, спеша к пожару, спрыгнули со скалы Самоубийц. Видели несколько человек, тоже спешивших на помощь. Рассказали — еще нескольким. Я — из числа последних, тех, кому успели рассказать…
— Ясно, — тихо ответил ему Конан.
(Ну, так и есть! «Скала Самоубийц» — это, конечно, тот самый обрыв…)
— Поэтому мой тебе совет: сейчас же, пока люди еще не опомнились, пока видевшие издали ваш прыжок опасаются поверить себе… Пока никто не обратил внимания на то, что ваша одежда окровавлена, но ран на вас нет, а врагов вы не успели застать, то есть — и не ваша, и не вражеская это кровь…
— Ясно, — вновь повторил Конан.
— …Уходи! Бери своего друга, родственника или ученика — кем там приходится тебе Дункан? — и уходи!
— Ясно…
— Уходи, потому что только один я не смогу остановить толпу. А другие старейшины — не захотят…
— Ясно мне и это. Благодарю тебя, мудрый Мэдден ап Балнор. И все же — скажи: почему ты рассказал мне то, что рассказал?
На этот раз пауза была особенно долгой. Конан уже думал, что старик вообще не будет отвечать, — но как раз тогда он и заговорил.
— Мне уже шестьдесят зим… Не раз на своем веку я видел, как жгут ведьм или колдунов. Но ни разу этим кострам не удавалось прервать мор или увеличить урожай!