Горец IV
Шрифт:
Столь неожиданным оказался этот рывок, что они достигли своего. И пела душа Дункана, когда увидел он перед собой — внизу, на уровне стремени
— того странного воина, что отнял победу у Мак-Лаудов.
Это он так думал, что отнял… Ну, мы еще посмотрим — кто кого!
Странно: человек, так умело командующий боем, так хорошо распознавший, куда следует нанести главный удар, вроде бы не ждал опасности для себя самого.
Настолько не ждал, что даже клинок он еще не обнажил. А теперь и не будет времени обнажить!
Потому, что времени вообще ни на что не хватит. Дункан, привстав на стременах, уже обрушивает на него сверху удар своего палаша.
И остановилось все вокруг. Только медленно опускается широкое лезвие, хищно поблескивая в сгустившемся воздухе.
Дункан хорошо рассмотрел незнакомца. Тот среднего роста, худощав, лицо его под открытым шлемом темнеет нездешней смуглостью. Итальянец? Француз?
Фархерсоны — еретики-паписты (оттого разгромить их будет особенно сладостно: каждый убитый папист, говорят, снимает с твоей души четверть грехов… Если так, то Дункан за сегодня уже на три четверти очистился — а сейчас вот и последние грехи с себя снимет!).
Немного осталось в горах Шотландии папистов, — но все свои надежды католический мир возлагает на них. Снабжает их золотом и сталью, тайно шлет офицеров, сведущих в ратном деле.
Вот и это, — должно быть, один из них… Темные глаза, кожа цвета оливок, легкий панцирь континентальной работы…
И кем бы он ни был — итальянец или француз, как подумалось сперва, либо подданный Филиппа II, императора всех еретиков, — сейчас он станет просто трупом.
Получи, Люцифер! Н-на!
Чужак так и не успел выхватить из ножен свое оружие (Дункан успел разглядеть, что это была длинная, узкая шпага). Но левая его рука все еще лежала на древке офицерского копья.
Эту руку и взметнул он навстречу дункановскому удару.
Жалкая это вещь с точки зрения подлинного воина — такое копьецо. Тонкое, легкое, оно скорее символ власти, чем подлинное оружие. Воистину, единственное, на что годится оно, — это служить опорой для знамени…
Но таким необычным был отводящий блок итальянца-француза, так диковинно он увел в сторону хрупкое древко, одновременно проворачивая его вокруг своей оси, — что могучий удар Дункана будто провалился в пустоту.
Так бывает, когда, взбираясь по крутому склону, смело ставишь ногу на большой, надежно вросший в землю камень, — но с легкостью осеннего листа срывается он со своего ложа, унося за собой в пропасть невнимательного скалолаза.
Дункан все же не вылетел из седла, увлекаемый мощью своего удара. Сумел удержаться.
Сумел он удержаться и тогда, когда на обратной отмашке полотно знамени, вдруг ставшее опасным, как ловчая сеть, хлестнуло его по глазам.
И зрачки в зрачки глянул на него с белого квадрата черный барс — клановый зверь Фархерсонов…
Но усидел в седле Дункан. И с вывертом ткнул коня шпорами в брюхо, диким прыжком швырнув его на знаменосца, — опрокинуть его, смять конской грудью, повалить наземь под дробящие удары копыт!
Однако… Пробовали вы когда-нибудь кузнечным молотом раздробить капельку ртути? Если да — поймете.
Не оказалось чужака на том месте, по которому пришлись копыта. Невозможно извернувшись (воистину — сам Люцифер вел его тело!), вынырнул он слева от коня.
И не с руки было Дункану рубить.
А защититься — тоже нечем. Оружием трусов считал Дункан щит, всю жизнь лучшим щитом служила ему чашка палаша-клейморы — большая, кованой бронзы…
Но — не дотянуться ему теперь палашом до офицерского копьеца. Впрочем, при всем мастерстве противника, не бывать этому копью полноценным оружием: наконечник его тонок и многоветвист, он не сможет бить на поражение.
А шпагу чужак так и не выхватил.
И, усмехнувшись, откинулся Мак-Лауд назад, почти открыто подставляя под удар грудь, которую прикрывала лишь кожаная куртка. Мелкие, сверкающие блестки усеивали ее спереди — но разве оборонит такое украшение от острого железа?!
(Нет, не украшение это было — не к лицу воину украшаться, словно вдовушке в поисках нового мужа. И куртка была не куртка, а потайной доспех. Стальные пластины прилегали к коже изнутри, перекрывая друг друга краями, как черепица крыши.
И обманчиво блестели ряды заклепок, присоединяющие металл к коже, создавая видимость украшения).
Этот потайной панцирь звался так же, как крылатое судно южных франков, — «бригантина». В диковинку он был хайлендерам, — и не один раз Дункан подставлялся так же, как сейчас, а потом срубал прельстившегося легко достижимой победой противника.
Но теперь — не вышло так!
Видать, многое изведал этот чужой офицер. И не редкость на континенте была бригантина — как корабль, так и броня.
Во всяком случае, направил он свой выпад не в грудь, а ниже. И ажурное острие легкого копья вошло в промежуток между краем куртки и наборным поясом.
Лишь тогда позволил себе чужак скривить губы в злорадной, чуть презрительной улыбке.
Он одолел дикаря! Впрочем, чего и ждать было от темных, не обученных искусству благородного боя горцев, еретиков-протестантов, служителей Сатаны…
Он еще не знал всего, чего можно ждать от горцев. И улыбаться ему — не следовало!
Вот уж чего никак не ожидал офицер — так это того, что хайлендер, страшно оскалившись в агонии, подтянет к себе врага, схватившись за древко копья-знамени. Так, что наконечник весь целиком исчезнет в его теле.
Так сделал это в своем последнем бою король Артур, если верить легенде…
И, оказавшись на несколько дюймов ближе, вновь обрушил Дункан свой палаш — на всю длину клинка…
Мак-Лауд успел увидеть, как опрокинулся от его удара враг (убит он, ранен или просто отброшен? Хоть бы — первое…). И тут же жестокая боль в подреберье скрутила его пополам.
И самое последнее, что он тогда рассмотрел, был метнувшийся ему навстречу квадрат знамени. Этот квадрат был уже не бел, а красен от крови.