Чтение онлайн

И он еще разок пнул Шнура.

Дома у стола с моей долей я обнаружил обеих девчонок. Они стояли и таращились на невиданную кучу денег. По их понятиям — великое богачество. Завидев меня, обе пискнули и попытались сбежать.

— Стоять! — рявкнул я.

Девки замерли, испуганно глядя на меня.

— Вы понимаете, что увидели то, что видеть вам не полагается? — грозно спросил я.

Обе часто закивали, глядя на меня испуганными глазенками. Старшая побелела как простыня, у мелкой слезы на пол закапали. А я себя тут же отругал: у этих детей ведь понятие одно: увидел лишнее — прощайся с жизнью. Придется выкручиваться.

— На первый раз прощаю. Но коли услышу, что где сболтнули по глупости — сами знаете, что будет. Марш наверх!

Детей как ветром сдуло: только подолы взметнулись, да пятки по лестнице простучали — и нет никого. Я вздохнул. По большому счету, сам виноват, надо было сразу все убирать. Впредь буду аккуратней.

Я убрал деньги в карман, достал книжечку и набор для чистки и принялся осваивать сборку и разборку револьвера «Бульдог» бельгийского производства центрального боя.

Блажен, кто выспался с утра. Это я сам сочинил про себя и свое нынешнее утро. Никакая сволочь не побеспокоила, даже петухи орали вполголоса. Вчерашние приключения казались дурным сном. И тот факт, что я вчера собственной рукой прикончил троих, меня совершенно не волновал. Совесть моя была абсолютно спокойна. Правда, наверняка можно сказать только об одном, остальные, вроде, шевелились и звуки издавали. Но Золотой наверняка добил подранков, не по воровским понятиям спускать такое.

Девчонки мои расстарались: пока я умывался да одевался, уж и чай был заварен, и булки свежие с рынка притащены, и масло на деревянной дощечке приготовлено. Я за стол уселся, гляжу — пигалицы выстроились поодаль.

— Вы чего встали, завтракать-то не будете?

— Мы после, Владимир Антонович.

— Что значит, после? Подходите, садитесь, чай себе наливайте, булки берите. Меня не бойтесь, я не кусаюсь.

Девчонки робко подошли, но за стол не сели. Стояли, мялись, разглядывая доски пола под ногами. Я не стал ждать, пока они дозреют.

— В чем дело? Говорите прямо.

Машка, явно сделав над собой немалое усилие, подняла голову.

— Владимир Антонович, простите меня. Я… я думала, что вы как все, а вы не такой, вы хороший. Она всхлипнула было, но справилась с собой. Спасибо вам за все. И за брата, и за то, что с улицы нас забрали, и за то, что портить меня не стали, и за то, что давеча пирогом поделились.

Девочка низко, в пол, поклонилась. И Дашка, глянув на сестру, сделала то же самое.

— А пирог-то здесь причем? — удивился я.

— Ну как же, там сразу видно было: кусок одному на раз поесть, а вы нам большую половину отдали, значит, сами голодными остались.

— Ну, вы-то всяко голоднее меня были, так что все по-честному выходит. Но это дело прошлое, пирог тот давно уже съеден, значит, и говорить больше не о чем. А за все остальное — пожалуйста. Да и вы, гляжу, договор наш честно выполняете: без дела не сидите, по дому стараетесь. А потому нынче поедем обновы вам покупать, да брата вашего из больницы забирать.

— Это зачем?

— Что зачем?

— Обновы. У нас и без того есть в чем ходить.

— Вижу я, в чем вы ходите. Дыра на дыре, заплата на заплате. А вот представь: дам я тебе синенькую[1], да пошлю в лавку пряников купить. И что тебе приказчик скажет?

У Машки на лице отобразилось понимание:

— Скажет, что украла, деньги отымет, да городового покличет.

— Вот именно. А если придет к нему барышня прилично одетая, подаст червонец да спросит пирожных с марципанами?

Тут уже обе заулыбались:

— Обслужит со всем вежеством, да попросит еще заходить.

— Вот именно. Так что не спорьте. Наливайте чай, берите булки, пока совсем не остыли, ешьте, да собирайтесь — прокачу вас на мобиле.

До больницы мы долетели с ветерком. Девчонки, до сих пор мобили видавшие только издали, уцепились в подлокотники заднего дивана и глазели в окна на проносящиеся мимо дома. А я наслаждался вождением. После смазки и наладки управление у фургона стало довольно легким, мощность мотора была избыточной, ход — относительно плавным, так что я позволил себе слегка полихачить. Машка с Дашкой дружно взвизгивали, когда мобиль накренялся на поворотах и ахали, когда подскакивал на ямке. В общем, все получали неслабое удовольствие.

В больнице я оставил сестер в мобиле и пошел искать завхоза Филимонова. Предъявил ему работу, забрал вместо отремонтированного другой фургон, из тех, что были еще на ходу. Кацнельсона на месте не оказалось, но нужные люди были в курсе, и мальчишку отпустили без разговоров. Он был очевидно слаб, до мобиля его пришлось почти что тащить на себе, но тошноты не было, и голова уже не кружилась. Я посадил его назад, к сестрам — они его поддержат, если нужно будет, да и поболтают — пусть расскажут друг другу все новости, не придется вводить пацана в курс дела.

Одеть детей вышло легко и относительно недорого. Новое я брать не стал, поскольку дети обычно растут — по себе знаю, помню, как мать ворчала, что мне весь гардероб дважды в год менять приходится. Но вещи добротные, целые, почти не ношеные. Было к тому и еще одно соображение: боялся, что мои подопечные заупрямятся. А так — вроде, прокатило. Сумму я им благоразумно говорить не стал, расплачивался с приказчиком лично и тишком. В итоге вместо трех малолетних голодранцев у меня в мобиле оказалось трое вполне приличных детей, по виду ближе к купеческому сословию. И уж никак нельзя было распознать в них недавних нищих оборвышей. Девчонки от души радовались обновкам, а вот пацан, хоть и не стал отказываться, смотрел настороженно.