Чтение онлайн

Она ходила босиком и спала до полудня. А когда полдень близился, жители поселка уже не находили себе места, как гончие, сбившиеся в грозу со следа. Ровно в полдень Сюзанна выходила на балкончик своей мансарды. Лениво потягиваясь, наливала она плошку молока своей черной кошке, чмокала ее в нос и, распустив волосы, вдев обручи-серьги в уши, запирала двери и опускала ключ за вырез платья.

А потом, босая, она шла зовущей, звенящей, дразнящей походкой вниз по наружной лесенке, мимо винной лавки, страховой конторы, агентства по продаже недвижимости, мимо закусочной, клуба Американского легиона, мимо церкви, к переполненному кафе-аптеке. Там она покупала нью-йоркские газеты.

Легким кивком королевы она здоровалась как будто со всеми, но разговаривала только с Бирсом Хинкли, семидесятидвухлетним аптекарем.

Старик всегда припасал для нее газеты.

— Благодарю вас, мистер Хинкли, вы просто ангел, — говорила она, разворачивая наугад какую-нибудь газету. — Ну посмотрим, что делается в цивилизованном мире.

Старик, отуманенный ее духами, смотрел, как Сюзанна то улыбается, то хмурится, то ахает над страницами газет, никогда не объясняя, что она там нашла.

Забрав газеты, она возвращалась в свое гнездышко над пожарным депо. Остановившись на балкончике, она запускала руку за вырез платья, вытаскивала ключ, подхватывала черную кошку, опять чмокала ее и исчезала за дверью.

Этот девичий парад с одной-единственной участницей торжественно повторялся каждый день, пока однажды, к концу лета, его не нарушил злой скрежет немазаного винта вертящейся табуретки у стойки с содовой.

Скрежет прервал монолог Сюзанны о том, что мистер Хинкли — ангел. От этого звука у всех зашевелились волосы на голове и заныли зубы. Сюзанна милостиво взглянула, откуда идет этот скрежет, и простила его виновника. Но обнаружилось, что не тот он человек, чтобы его прощать.

Табуретка заскрежетала под капралом Норманом Фуллером, который накануне вечером вернулся после восемнадцати мрачнейших месяцев в Корее. В эти полтора года война уже не шла, но все-таки жизнь была унылая. И вот Фуллер медленно повернулся на табуретке в с возмущением посмотрел на Сюзапну. Скрежет винта замер, и наступила мертвая тишина.

Так Фуллер нарушил заколдованный покой летнего дня в приморском городке, напомнив всем о тех темных, таинственных силах, которые так часто правят нашей жизнью.

Могло показаться, что это брат пришел спасать свою идиотку-сестру из дурного дома или разгневанный муж явился с хлыстом в салун — гнать непутевую жену домой, на место, к младенцу. А на самом деле Фуллер видел Сюзанну первый раз в жизни.

Он вовсе и не собирался устраивать сцену. Он даже и не предполагал, что его табуретка так громко заскрипит. Он просто хотел, сдерживая возмущение, слегка нарушить парадный выход Сюзанны, так, чтобы это заметили только два-три знатока человеческой комедии.

Но табуретка заскрипела, и Фуллер превратился в центр солнечной системы для всех посетителей кафе, и особенно для Сюзанны. Время остановилось и не могло двинуться дальше, пока Фуллер не объяснит, почему на его каменном лице истого янки застыло такое негодование.

Фуллер чувствовал, что лицо у него вспыхнуло, как раскаленная медь. Он чуял перст судьбы. Судьба, как нарочно, собрала вокруг него слушателей и создала такую обстановку, когда можно было излить всю накопившуюся горечь.

Фуллер почувствовал, как его губы сами собой зашевелились, и услышал собственный голос.

— Вы кем это себя воображаете? — сказал он Сюзанне.

— Простите, не понимаю, — сказала Сюзанна и крепче прижала к себе газеты, словно защищаясь ими.

— Видел я, как вы шли по улице — чистый цирк. — сказал Фуллер, — вот и подумал: кем это она себя воображает?

Сюзанна залилась очаровательным румянцем.

— Я… Я артистка.

— Золотые слова, — сказал Фуллер. — Наши американки — величайшие артистки в мире.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала Сюзанна настороженно.

Лицо у Фуллера заполыхало еще пуще. У него в голове замелькали умные, язвительные фразы.

— Да разве я про театры, где представляют? Я про сцену жизни, вот про что. Наших женщин послушаешь, посмотришь, как они перед тобой красуются — как тут не подумать, что они тебе весь мир готовы подарить. А протянешь руку — тебе бросят ледышку.

— Правда? — растерянно спросила Сюзанна.

— Да, правда, — сказал Фуллер, — и пора высказать им эту правду прямо в глаза. — Он вызывающе обвел взглядом посетителей кафе, и ему показалось, что он видит сочувствие на их лицах. — Это нечестно!

— Что «нечестно»? — растерянно спросила Сюзанна.

— Вот вы, например, приходите сюда с бубенчиками на ногах, заставляете меня смотреть на ваши хорошенькие розовые ножки, вы свою кошку целуете, чтобы я представил себя на месте этой кошки. Старого человека называете ангелом, а я думаю — хоть бы она так назвала меня! — сказал Фуллер. — А ключ вы при всех так прячете, что невозможно не думать, куда вы его засунули.

Фуллер встал.

— Мисс, — сказал он страдальческим голосом, — вы нарочно все делаете так, что одиноким простым людям вроде меня от вас одно расстройство, у них в голове мутится. А сами руки мне не протянете, даже если бы я в пропасть катился.

Он направился к выходу. Все уставились на него. Но едва ли кто-нибудь заметил, что его обвинения окончательно испепелили Сюзанну, и ничего от нее, прежней, не осталось. Сюзанна стала тем, чем она и была на самом деле — девятнадцатилетней шальной девчонкой, цепляющейся за крохотный обрывочек житейского опыта.

— Нечестно это, — сказал Фуллер. — Надо бы преследовать по закону девиц, которые одеваются, как вы, ft так себя ведут. От них больше горя, чем радости. А знаете, что я вам скажу?.. Вот вы тут так прохаживаетесь, что каждому охота с вами целоваться.