Голод
Шрифт:
Из дальнего конца комнаты доносится жуткий вой. Мой взгляд ищет его источник: это всадник. От его странных светящихся татуировок по дому разливается мертвенный зеленый свет. В этом тусклом свете я вижу белки его глаз. Вид у него растерянный и испуганный.
Жив все-таки.
Еще не вполне соображая, что делаю, я встаю, подхожу к нему и опускаюсь на колени. Всадник смотрит на то, что осталось от его рук, и, клянусь, похоже на то, будто они отрастают заново…
Я успокаивающе кладу ладонь на его голую грудь. От моего прикосновения всадник вздрагивает, словно ожидая удара.
У меня перехватывает горло. Это ожидание мне слишком хорошо знакомо.
– Тебя никто не тронет, – шепчу я.
Взгляд всадника обращается ко мне. Лицо у него все еще опухшее, в синяках, но, по-моему… по-моему, если не обращать внимания на раны, то лицо у него очень красивое.
Тебе-то что до его лица?
Всадник пытается поднять руку – может быть, для того, чтобы оттолкнуть меня, – но там и поднимать-то почти нечего.
– Я тебе ничего не сделаю, – клятвенно заверяю я, и голос у меня звучит твердо. До сих пор я еще колебалась, помогать ли этому человеку, но теперь, после того как увидела его таким страдающим и испуганным, я его не брошу.
– Пить хочешь? – спрашиваю.
Он пристально смотрит на меня. Его зеленые глаза – почти такие же пронзительные, как светящиеся пятна на груди. Он не отвечает.
Хочет, конечно. Весь день, наверное, ничего не пил. Я отцепляю флягу, висящую на боку, и подношу к его губам.
Всадник бросает на меня чертовски недоверчивый взгляд.
Я изгибаю бровь. Неужели он думает, что я отравила воду? Делать мне больше нечего!
Чтобы доказать ему, что там обычная вода, я делаю глоток. Отнимаю флягу ото рта и подношу к его губам.
Он качает головой.
– Ты же наверняка хочешь пить, – настаиваю я.
– Мне ничего не нужно, – шепчет он тихо и хрипло.
– Дело твое, – говорю я, откладывая флягу.
– Почему? – хрипит он.
Это значит: «Почему ты помогаешь мне?»
– Любой порядочный человек бы так сделал.
Он недоверчиво хмыкает, как будто порядочный человек – это что-то нереальное.
Мы сидим вдвоем в тишине. Мне хочется задать всаднику множество вопросов, раз уж он очнулся, но я помалкиваю. Он все-таки не в лучшем состоянии.
Едва эта мысль приходит мне в голову, как всадник издает какой-то негромкий звук, и грудь у него начинает подниматься и опускаться все быстрее и быстрее.
– Что с тобой? – шепотом спрашиваю я. Сама не знаю, почему шепчу.
Я слышу скрежет его зубов и резкий звук – сдерживаемый крик.
А-а. Ну да, Ана. Этому человеку очень больно.
Недолго думая, я протягиваю руку и провожу пальцами по его волосам. Мой отец так утешал меня, когда я болела.
Изо рта всадника вырывается еще один болезненный звук, и я убираю руку, решив, что это, пожалуй, не так уж успокаивает. Но всадник тут же сам льнет головой к моей руке, тянется за моим прикосновением.
Расхрабрившись, я придвигаюсь ближе, и вот наконец голова всадника почти лежит у меня на коленях. Тогда я вновь провожу пальцами по его волосам. Это, кажется, приносит ему облегчение. Я смотрю на него – глаза у него закрываются, дыхание становится ровнее.
– Что с тобой случилось? – вполголоса спрашиваю я.
Он не отвечает, да я и не жду от него ответа.
Что ты делаешь, Ана? Из всех ошибок, которые я совершала в жизни, эта, пожалуй, хуже всех.
Однако я не жалею об этом, хотя должна бы. Определенно должна бы.
______
Среди ночи я просыпаюсь от криков где-то вдалеке. Поднимаюсь, оглядываюсь по сторонам. Последнее, что я помню, – как я гладила пальцами волосы всадника. А потом устала и прилегла…
Я протираю глаза и подавляю зевок. За окнами еще темно, и…
– Удрал… сукин сын… удрал!
Это мгновенно прогоняет мой сон.
Всадник все так же лежит рядом со мной. Зеленое свечение от пятен на груди озаряет лицо. Глаза открыты.
Он тоже услышал.
Я выглядываю в окно, пытаясь разобрать, что там происходит.
– Все люди… мертвы…
Я смотрю на всадника. Если я верно расслышала, то он убивал людей, перед тем как я на него наткнулась. Меня пробирает дрожь.
Всадник встречает мой взгляд. Вот бы еще вид у него был не такой беззащитный.
Должно быть, он оборонялся, говорю себе. Я ведь сама видела его раны. Я бы, пожалуй, тоже убила того, кто со мной такое сделал.
– Тебя никто не тронет, – повторяю я, а сердце у меня бешено колотится. Теперь уже я от него не отступлюсь.
Комната, где мы прячемся, освещена мягким зеленым светом, исходящим от всадника, а дом, к несчастью для нас, стоит неподалеку от главной дороги. Рано или поздно эти люди заметят свет – если уже не заметили.
Я быстро принимаю решение: стягиваю с себя рубашку и набрасываю ее на грудь всадника. Ткань почти гасит свечение.
Мы сидим вдвоем в темноте и вслушиваемся.
– Найдем его следы… не мог уйти далеко…
Я вся холодею.
– Смысла нет… дождь… следы… утром…
Может, дождь уже смыл все признаки того, что я тащила сюда всадника. Может, удача улыбнется нам.
В голову тут же приходит мысль о том, как редко мне в жизни выпадала удача. Лучше уж не надеяться, что она вдруг выручит нас.
Голоса удаляются и больше не возвращаются.
Что бы они ни решили, их путь лежит не в нашу сторону.
Кажется, пронесло… пока.
После этого я уже не могу заснуть: слишком боюсь, как бы эти люди нас не нашли.
Мой взгляд вновь падает на темную фигуру всадника. Я не могу забыть, каким увидела его впервые. Он был так изуродован… При этой мысли у меня до сих пор перехватывает дыхание. Тем более что время от времени я слышу в темноте болезненные вздохи. Я уже не могу понять, спит он или нет. Снова начинаю гладить его по волосам, и это, кажется, успокаивает его.