Голаны
Шрифт:
Вдруг - а этого нам только не хватало - открывается калитка, и нам кидают штангенциркуль, как будто кто-то не может посрать без тригонометрии. Это по первому впечатлению мне показалось, что закинули штангенциркуль, но, присмотревшись, я понял, что это всего-навсего теодолит. Голова на трех точках опоры. Два дюралюминиевых костыля и левая нога ни микропоре.
Мой Даник тоже смотрит в том же направлении, но как бы глазами ночного видения, и говорит: - Давай заполним лото. На счастье. Вот тебе мысленный бланк лотереи на три клетки, и что хочешь, то и подчеркни. Единичку, икс или двойку. Главный приз - десять пачек сигарет "Адмирал Нельсон" - кстати, тоже инвалид.
Мне следовало предвосхитить и угадать, кто к нам приперся и почему в таком неряшливом виде, не заглядывая в его протокол, и предположить, где он позабыл вторую ногу.
Так повелось у преступников (о, нравы!), что, претендуя на место под солнцем, ты вынужден показать злыдням свой личный протокол и чем ты дышал на исповедальнях у следователей. Чушь собачья и анахронизм! Чтобы не стать благоразумным у следователя по особо опасным, надо вообще не родиться или как минимум родиться мертвым. Любой другой аргумент отпадает. И не верьте в павликов морозовых! Пропаганда!
Сколько раз приходилось смотреть в глаза глухонемым с рождения, но когда ущербных приводят к Логопедам, они начинают петь, ни в чем не уступая Хулио Иглесиасу, и не могут остановиться, когда их уже никто не слушает. Поют и поют в три погибели.
Итак, я выбираю двойку. Мне на это число везет еще со школьной скамьи.
Стульчики детдома с высоким напряжением, школьная скамья и вздохи на этой ебучей скамейке, когда в день смерти Сталина меня в кодлу лупили татары на глазах у кураторши-узбечки. Скамья подсудимых - и вот тюремная лавочка. Млечный путь на историческую родину.
Я сказал так, вернее предположил: гангрена, вызванная долгим сидением в следственном изоляторе, запоры, маниакально-депрессивное нежелание встать и хоть немножко попрыгать через скакалку на ограниченном пространстве. Что и привело к пагубным последствиям и ампутации засидевшейся ноги, чтоб не терзали мурашки.
– Фраер!
– сказал Даник.
– Так не выглядит ампутированная нога. Так близко к жопе ногу не удаляют в Израиле. Я ставлю на икс. Подмани его, и убедимся.
Теодолит с радостью прискакал, а мой Даник, вместо того, чтобы подвинуться и приютить калеку, хамски развалился во всю длину жизненного пространства Еврейского подполья (застрелил несчастного араба на вендетте первородства, изверг, что с него взять). Лежит, как патриций в публичном доме, и принуждает инвалида сказать правду, только правду и ничего, кроме правды, на одной ноге. Больше, видите ли, у него нет времени выслушивать. Хоть времени у нас тонна, но всему есть предел. Сколько может длиться пиздеж на одной ноге? Полчаса, час, два... Потом теряется интерес.
Угадал, как всегда, Даник, поставив целое состояние своего авторитета на клетку с иксом. Разменяв червонец по тюрьмам, любой еврей достигает такой степени святости, что начинает понимать язык зверей, щебетанье птиц, путь солнца по небу и о чем шушукаются рыбы в морях. А те, кто решаются и дальше менять, отбросив все земное и низменное за забором, становятся Соломонами, и всяческая суета и томление духа, тонкое обращение с женщинами, рамки приличия и этикет (все поголовно жрут руками через борт), чуткость и участие к другому, элементарное желание понять, а значит, простить - им чуждо.
Сердца обрастают шерстью, пальчики - веером, а глаза - дегенерацией базедовой болезни. Это - Первосвященники первой череды тюремного департамента, и нужно сто раз прикинуть хуй к носу и хорошенько подумать, прежде чем сказать "ой!", когда он будет отпускать вашу грешную душу и утешать, что это не больно.
Худенькая женщина, до боли напоминающая мне кого-то, отчаянно борется с Морфеем, и ее охладевшая ладошка на ширинке мягко анестезирует неизбежное.
Уже так поздно. Чудо в больничной пижамке трет свободным кулачком карие, готовые в любую секунду расплакаться, глаза. Мы уже в том обволакивающем состоянии, когда использовано все, абсолютно все, и от близости удерживают только тюремные притчи и адреналин. И еще крики петухов за окном, как из камер арабского отсека в общем блоке сосуществования в Рамле.
– Так на чем я остановился, красивая?
– Стоит инвалид на одной ноге, и вы не даете ему вымолвить слово.
– Я?!
– Да, скоро утро, и вы уедете... И этот несчастный инвалид с одной ногой...
– Вам его жалко?
– Конечно. Инвалид в тюрьме.
– Это я в тюрьме, потому что вы сидите всю ночь нога на ногу и не даете даже погладить кпз!
– Что это?
– Письку.
– Неужели в вашем возрасте вам это не надоело?
Нет, блядь, не надоело!
– Нет. Ну, может, самую малость.
– Что он вам рассказал?
– Кто? Ах, оставьте его в покое. Дался вам этот, с микропором...
– Ну, Миша, пожалуйста...
– Скажите: Мишенька!
– Ми-и-шенька!
– Да, мой Мишенька, да.
– Да, мой Мишенька, да!
– Вам не холодно?
– Нет, а вам?
– Класс!
– Спит Гаолян?
– Спит Гаолян.
– Ночь коротка?
– Ночь коротка.
– ... И лежит у меня на погоне... только поверху, Мишенька, ах!... там-тарара-ра, ум-па-па, ум-па-па, ум...
Куда эти сучары разбежались? Рептилии в десятом поколении. Бросить, блядь, Наставника на произвол судьбы. Мне нужен депрессант в ампулоширеве.
– Олежка! Олежка!
– зову засранца маленького.
Я кричу, а он не идет. Я кричу, а он не идет. Ладно, хуй буду держать тебя на лапах. И порву, на хуй, кутонет пасим!
Наконец прибегает. Наконец-то.
– Че, дядь Миш?
– Помираю.
– Ухи, что ли, хочешь?
– Цыц! Ебут твою мать!
– И только я успеваю сказать: "Доведешь ты себя до цугундера", как мы начинаем ржать, как ОШО, что употребил гашиш и подкнокал в замочную скважину. Ва-ка-ка-ка-ка! Вя-кя-кя-кя-кя-кум! Ин аль динкум, арс.
Мы так рвали животы и загибались от смеха и так были рады ни с хуя, что еще живы и можем, че хочешь - можем. И отпиздить любого черта, и Люшеньку муромскую приструнить, чтоб разучилась ходить, а плыла, как лебедушка на одном секеле и адреналине, и отдать последнюю рубаху, и оторваться от земного притяжения, и стоять на ринге достойным бойцом, и остаться визионерами.
– Так че, дядь Миш, что случилось?
– А вот эта женщина вынуждает меня рассказать притчу. Пристает - и все.
– Какую?