Голаны
Шрифт:
Шломо греет меня двумя новыми затяжками, и я влетаю в историю 17-летней давности.
– ... Гнали танки на маневры из Джулиса в Бекаа. Напарник Натан катал в покер всю ночь накануне и за руль не садился. Перли на подъем до Иерусалима, гудели в Рамат-Эшколь, вывернули на затяжной спуск до Иерихона и давай упираться и осаживать стотонный комплект. Это был мой первый спуск к Мертвому морю, и когда запарковались против ворот базы Гади, я понял, что ничего тяжелее и серьезнее этого спуска в жизни не проходил. Натан отоспался, но чувствует, сукачок, что перепрессовал. Схватил тендер сопровождения и говорит:
– Давай, Мишаня, я тебе город Ерихо покажу. Тебя здесь еще черти не носили.
– Давай, - говорю, - только с тебя банок пять "Амстеля" причитается за порванную жопу. Давай, поехали!
Похватали "узи", пристегнули рожки и поехали. Наваливаем в Иерихон. Базар да лавки, банк да ратуша. Вонь мочи и кислятины, как на всех мусульманских стойбищах. От Ташкента до Иерихона.
– Натанчик, - говорю, - ну скажи, был я в Ерихо?
– Нет.
– Вот и я говорю, что нет! Только смотри, чтоб крыша не поехала...
– Перегрелся ты, брат, на спуске. Давай, сначала пивком остынь.
Ну, подходим. Натан трекает по-арабски. Пакет кофе с гэлем купил, сигареты, пиво. Стоим, пьем.
– Так что, Натанчик, был я в Ерихо?
– А хуй тебя знает, - говорит мой напарник Натан, - но с тех пор, как я тебя знаю, могу забожиться, что нет!
– Натан, - говорю, - и я знаю, что не бывал никогда. Только там, с тыльной, с обратной стороны улицы, прямо напротив лавки этой, есть кузница. Старая прокопченная кузница. И сидит там древний, как дерьмо мамонта, чучмек. И я помажу с тобой фунт за сто, что так оно и есть. Ну, помажем?
– Ох, Миша-Миша, - втыкается укайфованный до отказа Альбертия и переходит на русский язык.
– Что хорошего я от тебя вижу? Что здесь НЕ ТО, блядь, ты хотел рассказать?
– Хевре, - говорит Альбертия на иврите, - я расскажу вам случай машеху бен-зона! Голову поломал и даже под планом понять не могу... Был в нашем городе автоинспектор Федор Иванович Потухаев.
– Автоинспектор что?
– Спрашивает Антуан, утерявший нить от неслыханных в своей жизни ФИО.
– Козел был такой, что весь город его бздел, как беса. Раз поймал меня с левым грузом и деньги брать не хочет. Давай, говорит, документы. Я даю деньги. Он говорит: нет, давай документы. Я уже ничего не понимаю. Совсем. Он берет технический талон и начинает писать. Писал-писал, писал-писал, места не хватило - на крыле стал писать!
От ужаса грузинского эпоса у меня взорвался чердак. На ватных ногах иду отлить за фанерную загородку толчка. Колики хохота разрывают мои кишки. В голос ржут "убитые" вором "в законе" Антуан и Шломо. Обеспокоенная камера цыкает на нас матом и проклятьями.
– Соэр! Соэр!
– оглашает прогулочный двор штрафного блока крик жильца из соседней камеры.
– Ответь же, надзиратель, почему молчишь и не отвечаешь? Вакнин вены вышвырнул...
... Покропили Новый Год - вышибают из меня придурь гашиша чужие ломки вскрытых вен. Шломо гасит свечу. В темноте расползлись по матрацам. Сейчас надзиратель поднимет "вайдод", и набегут удальцы спецконвоя.
Я лежу весь сезон дождей под неостекленным окном, завернувшись в сырое сукно одеяла. Пыль дождя на моей бороде и плеши. Из ошпаренных планом глазниц тоже дождь по ненужной жизни.
– Эй, Моше, - говорит Антуан.
– Ты чего нас держишь за яйца? Показал ты напарнику кузню?
– Спи, христианин, и дай спать другим. Нам уже не нужен Ерихо...
ПАРДЕС
(У ПОДНОЖИЯ ТАЙНОГО УЧЕНИЯ)
Глава первая
ПШАТ
Сидели под замком в тюремной синагоге. Ждали десятого на миньян. Шел контрольный пересчет заключенных в штрафном блоке Вав-штаим. В резиновых сапогах до мудей бегал по лужам старший надзиратель Хабака, друз с мертворожденной рожей и амбарной книгой в руках.
Ничего хорошего эти побежки вброд нам не сулили и, как факт, завопили сирены над Аялонской крыткой.
Десятого не привели, но двор заполнили специалисты с тележкой "Габизон" (сочинил жид по фамилии Габизон агрегат на колесах, слезу у коллектива вышибать) и удальцы с дубинами из белой пластмассы.
Трепали первую камеру, вызывая злодеев поименно.
Вставала под февральский дождь козырная семитская масть Земли Обетованной.
– Бакобза!
– кричит из будки охраны дежурный офицер по кличке Носорог.
– Яаков бен-Моше!
– отворяет беззубый рот кокаиновый жилец Бакобза. Приговор - пожизненно.
– Встань у стены и замри, - советует мужик с газометом.
Щуплый Бакобза форсирует водный рубеж в полуботинках и прилипает к стене. Напротив, на дистанции одного скачка, встает боец с дубиной.
– Шхадэ!
– Абдулкарим абу-Снин! Приговор - пожизненно.
– Рибавчи!
– Иссахар бен-Шаул! Пожизненно.
И по луже к Бакобзе и Шхадэ...
– Шимонович!
– Файвл бен-Ицхак! Осужден на девять лет.
Редким крапом в блоке Вав-штаим приговор в однозначную цифру.
Мастер в офицерских погонах прессует публично:
– За что?
Шимонович мнется... Ему неудобно... Вот так, при всех? А его удалец дубиной наотмашь - хрясь!
– Растление малолетних!
– К стене, мразь!
– командует Носорог.
Шимонович бежит к стене - аргентинец с забацанными гормонами, собственных детишек еб, равноправный член беспредельной кичи; даже блатует порой...
– Смотри сюда!
– корит меня Йосенька Абрамович и тычет двумя пальцами рогаткой в священную книгу Нида.
– У тебя в конце месяца тест!
В моих наставниках Йосенька-Молоток, таксист из Хайфы, и мы читаем запоем книгу Нида.
– Йос, - говорю я старенькому Абрамовичу, я боюсь выходить с двушкой в приговоре под палки вон тех.
– Ты не из нашей кодлы, - успокаивает Молоток.
– Ты под лапкой Шабака.
– Да...
– говорю.
– Да, да...
Тот, что огрел Шимоновича, прости за пошлость фразы, волнует мое воображение. Гнедой бес с лицом еврейского гладиатора и бабьими бровями!
Кандехаю на ватных ногах четыре шага и липну к прутьям двери.