Чтение онлайн

Улимер в Мазантелеане был значительно больше храма в Сето, но почти так же беден. Голый камень стен, изношенная мебель со следами починки, иногда умелой, иногда не очень. Небольшая группа Атмаза, все в синих халатах со склоненными в молитве головами; чуть дальше Адремаза, в одиночестве и на коленях. Но при появлении Майи он оглянулся, а затем поднялся на ноги.

Изможденный и взлохмаченный, словно недавно рвал на голове волосы, он поклонился и сказал:

— Добро пожаловать, Ваше Высочество, — его голос звучал неожиданно спокойно.

— Спасибо, — ответил Майя. — Мы не хотели вам мешать, но…

— Дажис попросил вас. Вы были очень добры, что согласились.

То было чувство вины, а не доброта, но не было никакой необходимости огорчать Адремаза подобными признаниями.

— Где мы можем сесть, чтобы не мешать? — Спросил Майя, и Адремаза указал ему, Телимежу и Киру на скамейку вдоль западной стены.

Майя с благодарность уселся, и в течение следующих двух часов никто не указывал ему, как должен вести себя Император.

Он знал всего несколько баризанских молитв к Ули, которым его мать, несколько суеверно, обучила его вместе с минимальными знаниями о правилах поклонении богине. Одна из молитв, он знал, была неуместна, так как предназначалась для находящихся на смертном одре. Из оставшихся он выбрал ту, которая давала ему большую уверенность. Потребовалось некоторое время, чтобы настроиться на молитвенный лад, но он помнил, что так случается всегда после длительных перерывов, и упорно, ни о чем не тревожась, вдумчиво и тщательно повторял молитву, пытаясь проникнуться каждым ее словом. Даже если он не мог по-настоящему простить Дажиса, он не желал его смерти, это было бы самым худшим…

Хуже, чем твоя собственная смерть, Эдрехазивар?

От этой мысли Майя вздрогнул; уже два дня он пытался и не мог представить, как умер бы сам, если Шевеан решилась бы дать приказ своим людям. Выглядела бы его смерть естественной или была бы замаскирована под несчастный случай, а может быть, принцесса с презрением отвергла бы все уловки, уверенная, что никто не осмелится протестовать. Он был совершенно уверен, что ее не заботило, умрет он мирно или в страданиях, быстрой или медленной будет его смерть. И ему не дали бы ни малейшей возможности загладить свою вину перед теми, кого он обидел.

Дажис не хотел убивать меня, одернул он себя, но ответ пришел мгновенно. А сказал бы он хоть слово, чтобы тебя спасти?

Майя постарался сосредоточиться на словах молитвы. Не имело значения, что сделал бы Дажис в ситуации, которой не случилось. То, что он успел сделать, уже было безнадежно плохо.

Майя вздрогнул, словно эти неумолимые слова были произнесены вслух. Я не могу позволить себе гнева. Император Эдрехазивар не может отдаться мести; раз начавшись, это не закончится никогда.

Ули, молился он, отказавшись от заученных слов, пусть мой гнев умрет вместе с ним. Освободи нас обоих от бремени нашей вражды. Даже если я не смогу его простить, помоги мне не ненавидеть его.

Ули была холодной богиней, богиней ночи, теней и праха. Ее любовь следовало искать в пустоте, а милосердие в тишине. Именно в этом и нуждался Майя. Тишина, холод, милосердие. Он мысленно сосредоточился на знакомом образе Ули, раскрывающей объятия. Только богиня прощения могла услышать невольные признания Императора.

Избавь меня от ненависти, молился он, и через некоторое время уже смог попросить о мире для Дажиса и о том, чтобы гнев Майи не отягощал душу предателя на последнем суде.

Когда раздался глубокий звон смертного колокола, Майя очнулся настолько успокоенным и умиротворенным, насколько это было возможно при данных обстоятельствах. Вслед за Кирой он последовал в Малый двор, сохраняя в сердце молитву о мире.

Малый двор нельзя было назвать ничем иным, как архитектурным недоразумением: узкий четырехугольник пространства между главным корпусом и Мазантелеаном, со всех сторон зажатый высокими стенами. Его основное предназначение с жестокой очевидностью было обозначено выдолбленными в плитах желобами, сходящимися в центре у круглого отверстия. Двор идеально подходил для жестокого ритуала, и здесь легко можно было смыть кровь.

Было очень холодно; Майя втянул руки в стеганые нарукавники и со вздохом пожалел, что не может сменить алмазные императорские регалии на шерстяную шапку. Он незаметно шепнул Киру:

— Вы не обязаны здесь оставаться, Киру Атмаза. Мы не хотим, чтобы вы замерзли.

— Спасибо, Ваше Высочество, — пробормотала она так же тихо. — С нами все в порядке.

Ничего другого она сказать и не могла, но, по крайней мере, он попытался ее защитить.

Ждать пришлось недолго. Сначала на противоположной стороне двора появился Адремаза, затем вышел окруженный канониками Дажис. Его сотрясала крупная дрожь, Майя не мог сказать, от холода или от страха. Но он заметил Майю и смог растянуть губы в подобии улыбки.

Не было сказано ни слова: каноники проводили Дажиса к центру двора, где первый, а за ним второй поклонились и отступили, чтобы встать рядом с Адремаза. Тогда вперед выступил Адремаза. Он что-то сказал Дажису, Майя не расслышал, передал ему ритуальный меч и отступил.

Катана остро блеснула в свете фонаря. Ее лезвие было узким и длинным, а лишенная украшений рукоять туго обмотана шнуром. Дажис некоторое время смотрел на меч, а затем поднял голову, пытаясь разглядеть Майю. Майя до сих пор не мог представить, что может значить для Дажиса его присутствие, но не мог отрицать, что в нем нуждались. Это подтвердил сам Дажис, потому что решительно стиснув зубы, он обнажил правую руку для первого надреза.

Лезвие скользнуло в беззащитную плоть, как в воду.

В теории при сэппуку делалось пять разрезов: на каждом запястье, вдоль каждого предплечья, и поперек горла. Однако немногим хватало сил для нанесения пятой раны, и ритуал считался выполненным даже без нее. Дажис не успел. Катана выпала из его руки посреди четвертого разреза, и ее сияние утонуло в луже черной крови. Ноги больше не держали его, он неловко повалился набок: в этой позе было мало достоинства, но он сумел сохранить ясное выражение лица. Дыхание перешло в хрипы, но он не пытался ничего сказать. Майя заставил себя смотреть, заставил себя увидеть, что его гнев уже не был нужен. Потом Дажис затих; через некоторое время каноники снова вышли вперед и без страха или отвращения опустились на колени в кровь Дажиса. Один коснулся лица, затем горла; второй поднял правую кисть руки, по-видимому, осматривая порез. Они кивнули друг другу, потом встали и вернулись к Адремаза. Краткое совещание, и Адремаза спокойно произнес: