Чтение онлайн

Дисциплина здесь железная, учеников в классах мало, уроков задают вагон и маленькую тележку, и все надо выполнять. Держат меня здесь, как и многих других, целый рабочий день — с восьми до пяти. Зато не только учат, но и развлекают — в школе есть куча кружков, гимнастический зал и теннисный корт.

Я уже успела отличиться в кружке пластических искусств: когда нам предложили изваять (тоже новое слово!) из пластилина современную скульптуру, я изобразила отопительную батарею на женских ножках, обутых в модные ботинки, а над нею подвесила на одежных плечиках две могучие круглые сиськи.

Скульптуру мою приняли на ура и даже послали на выставку скульптуры одаренных детей — наконец-то я оказалась достойна этого титула! О том, что я слизала свои смелые идеи с чотоквинских образцов, я не рассказала никому, даже Юджину. Вообще я в последнее время хорошо научилась хранить тайны, и никто, глядя на мое чистое лицо, не подумал бы заподозрить, что я не дочка Юджина, а его малолетняя проститутка.

Хотя какую-то тайну, все они, наверно, подсознательно (тоже новое слово!) почувствовали, потому что вокруг меня со страшной силой начали кружить мальчишки не только из нашего класса, но даже и старшеклассники. Они поджидали меня после уроков в коридоре, угощали меня принесенными из дому пирожными и предлагали поучить меня играть в теннис. А самый хитрый предложил, чтобы я обучала его ивриту и истории Израиля, — он, проныра, догадался, что такое предложение мне льстит.

Юджина очень волновали мои отношения со школьными мальчишками, среди которых попадались весьма привлекательные экземпляры. Я изо всех сил старалась эти отношения от него скрыть, но он не пожалел денег и завел осведомителей среди учителей. Я не знаю, кто ему докладывал, но он называл моих поклонников по именам и ежедневно требовал отчета, о чем я с ними разговаривала и в какие игры играла.

Честно говоря, мне эта слежка порядком надоела, как и весь тюремный режим, в котором я жила. Однажды весь наш класс сговорился поехать в субботу на каток, — ну конечно, не в субботу, а в воскресенье, никак не привыкну, когда у них выходной. Мне тут же захотелось поехать со всеми — хоть я кататься на коньках почти не умею, мои поклонники обещали меня учить, возить по льду и поддерживать, чтобы я не упала.

Когда Юджин об этом услышал, он объявил, что о такой поездке не может быть и речи, потому что это лучший повод засветиться. Но я уперлась, заявив, что никакой опасности нет — со всеми ребятами едут их телохранители. Он все равно не позволил мне ехать, хоть и с телохранителями. Тогда я вытолкнула его из постели, отказалась его ласкать, не стала обедать, а заперлась в своей спальне и объявила голодовку.

Полночи он топтался под дверью моей спальни, умоляя его впустить, а наутро, увидев, что я не притронулась к завтраку, сдался, при условии, что он поедет вместе со мной. Чтобы не умереть с голоду, мне пришлось согласиться, хотя на катке он мне был совсем ни к чему. Я рассчитывала, что моим партнером будет Олег Жигунов, шикарный парень из восьмого класса, немного похожий на Илана.

В воскресенье утром после нашего воскресного акробатического номера — на этот раз он, лежа на спине, зажал меня своими мощными лапами и бесконечно долго поднимал и опускал на свой хобот, пока я не взвыла и не запросила пощады, — мы позавтракали и принялись наряжаться в конькобежные костюмы. За коньками и костюмами мы съездили еще с вечера в Центральный спортивный магазин — мне купили красные рейтузы, белый свитер и белую юбочку для близира (это слово я выучила только вчера, оно означает, что эта юбочка не прикрывала ничего), а Юджину голубой свитер и голубые рейтузы.

Когда он вышел из спальни в небесно-голубом прикиде, подчеркивающем синеву его глаз, он на миг показался мне не таким уж стариком. Но я тут же вспомнила, как безжалостно больно он накачивал меня во время утреннего сеанса, и меня прямо стошнило от его самодовольной ликующей (во, какие словечки я знаю!) морды. Мне сильно захотелось поехать на каток без него, я была уверена, что он отравит мне все удовольствие.

Так оно и было: хоть каток и оказался райским местечком, удовольствия от него мне получить не удалось, потому что Юджин ни на секунду не выпускал меня из виду. Я не ожидала, что он так хорошо катается на коньках, — правда, он утверждал, что в юности играл в хоккей за московскую сборную, но я, как всегда, не знала, верить ему или нет. Я давно уже поняла, что он ужасный выдумщик и сочинитель невероятных историй, — впрочем, некоторые из них иногда оказывались истинными.

Боюсь, что история про хоккейную команду была близка к правде, иначе он не мог бы настигать меня с Олегом в любой точке катка, как бы мы ни хитрили и ни прятались. Мы даже притворились, что идем в павильон пить сельтерскую с сиропом, а сами улизнули через другую дверь, пробрались через кусты, укатили по боковой дорожке на противоположный конец катка и начали целоваться — но ровно через минуту он вырос перед нами, как голубой смерч, весь в ледяных брызгах, так он мчался.

Он навис над нами, протянул длинную руку, похожую на лопату для разгребания снега, и отделил меня от Олега:

«Этого я не разрешаю», — произнес он тоном не менее ледяным, чем лед у нас под коньками, и потащил меня волоком через весь каток к выходу. Сколько я ни упиралась, мне не помогло — он выкатил меня к раздевалке, усадил на скамейку, снял с меня коньки и на руках отнес в машину. Там он велел Вадиму меня сторожить и вернулся в раздевалку за вещами, после чего мы в полном молчании отправились домой. По пути он иногда мельком взглядывал на меня, и мне становилось страшно от этого взгляда — его прозрачные глаза стали почти черными.

Дома он запер дверь на все замки, усадил меня к себе на колени, взял мое лицо в ладони и тихо сказал:

«Запомни, если такое хоть раз повторится, я тебя убью».

Самое ужасное, что на этот раз я ему поверила.

Сегодня у меня день рождения — мне исполнилось тринадцать. Ужас, какая я стала взрослая! Я очень изменилась за эти московские месяцы — столько спектаклей пересмотрела, столько шмоток накупила, столько акробатических номеров исполнила в койке с Юджином! Мне теперь смешно вспомнить, как я в первый день притаилась в прихожей, чтобы разбить полдюжины яиц об его смазливую морду — какая я была тогда наивная дурочка! Но почему-то именно сегодня я опять почувствовала себя маленькой и начала думать о маме, я хотела сказать — об Инес, и не смогла: это сердитое имя застряло где-то по дороге. Я не думала о ней с того дня, как решила отомстить ей за все обиды и несправедливости — список получился такой длинный, что не смог полностью поместиться в моей детской голове.

А сегодня я обнаружила, что список этот вообще стерся и осталась только жалость — моя к ней. Я перестала на нее сердиться и стала ее жалеть. Все эти месяцы я о ней не думала — это называется вытеснение, так нас учили недавно на уроке психологии. Я начисто вытеснила ее из своего сознания, как бы отгородившись от нее непроходимой стеной забвения.

А со вчерашней ночи мысли о ней навалились и напирают, не давая мне спать. Я вдруг представила, какой ужас ее охватил, когда она узнала, что я сбежала с Юджином. Она наверняка не поверила сказкам про опасность и про мафию, даже если это правда, — ведь она всегда боялась именно того, что случилось.