Глазами Лолиты
Шрифт:
«А убирать ты умеешь?».
Габи хотела сказать: «Не знаю, не пробовала, наверно, умею», однако, усомнившись, дошел ли уже до Израиля этот древний еврейский анекдот, ответила честно:
«Я ведь актриса: если надо сыграть роль прислуги, я сыграю».
«Да я научу ее, научу! — всполошилась Тамара, входя в роль любящей тетки. — Она у нас в семье с детства была самая способная!».
«Ладно, мы это проверим. — Белла оттолкнула стул и открыла дверцы большого стенного шкафа, которые оказались искусно замаскированным входом к подножию пологой каменной лестницы с деревянными перилами. — А сейчас пойдем наверх, я познакомлю тебя с Йоси».
Габи нерешительно оглянулась на Тамару — та, сияя улыбкой, подняла вверх развилку из двух пальцев: «Победа!». Перед самой лестницей Белла чуть отстранилась, пропуская Габи вперед: «Иди передо мной. Мне уже не под силу взбегать по ступенькам, как в молодости».
«Хочет получше рассмотреть мои ножки, — промелькнуло в голове у Габи. — А мне, дуре, было невдомек, что Цвийка их зарегистрировал. Я-то думала, что он вообще не замечает мою скромную персону!».
И отважно взбежала по ступенькам знакомиться с Йоси, который вроде бы был в таком состоянии, что на женские ножки уже не заглядывался. Йоси поднялся ей навстречу, совсем не изможденный болезнью, а подтянутый, высокий, среброкудрый, очень элегантный даже в домашней бархатной куртке. И такому нет дела до ножек? Нет уж, простите!
Йоси протянул ей руку:
«А убирать ты умеешь?»
«Они что, сговорились?» — хихикнул внутренний голос Габи, но тут же осекся — по бледной руке под вздернутым бархатным рукавом среди синих шнуров вздувшихся вен струился многозначный освенцимский номер. Пока она приводила в порядок свои взбаламученные этим номером чувства, инициативу перехватила Белла:
«Не волнуйся, ее Тамара всему научит!».
«Ну, раз ты довольна, я спорить не стану, — Йоси опустился в кресло, рядом с которым Габи заметила кофейный столик, сплошь уставленный лекарственными пузырьками. — Я бы только попросил девушку произнести пару слов, чтобы я услышал ее голос».
Габи растерялась — хоть она и привыкла к ивритскому уравнительному местоимению «ты», к этому человеку она предпочла бы обращаться на «вы», которого в языке ее новой родины никто не предусмотрел. Ох, уж этот проклятый еврейский демократизм! Она с трудом выдавила из себя:
«Значит, ты был в Освенциме?»
«Ты говоришь, она из России? — удивился Йоси. — А где же акцент?».
«Понимаешь, я актриса…» — начала было Габи, но Белла поспешно перебила. Похоже, она слегка побаивалась своего Йоси.
«Она актриса и преподает в Цвийкиной школе постановку голоса…»
«Ясно, значит, убирать она все же не умеет», — заключил Йоси, но глаза его смеялись, и Габи поняла, что все в порядке.
«Так я спущусь вниз, к Тамаре, чтобы она поучила меня убирать», — крикнула она уже на бегу, пулей вылетая из комнаты, пока они не передумали.
Тамара тут же приступила к обучению. Поначалу она сосредоточилась не столько на посвящении Габи в таинства уборки, сколько на введении ее в семейный уклад «Виллы Маргарита». Йоси был и впрямь тяжело болен, — болезнь его Тамара называть не стала, но по поджатым ее губам и скорбному выражению глаз нетрудно было догадаться, чем, — однако продолжал работать, потому что он был главным редактором одного из главных телеканалов.
Однако богатство семьи происходило не только от Йоси с его телеканалом, каждые пятнадцать минут бодро переходящим на рекламу. Главным источником богатства был умный еврей, покойный отец Беллы. Еще до создания государства он, скупив за бесценок несколько тель-авивских кварталов, заложил основы неоглядного квартирного фонда, приносящего сегодня солидный доход, которого хватает не только на хлеб, но и на масло к хлебу. На заработанные в начале пути деньги папа заказал знаменитому итальянскому архитектору проект этого семейного дворца. Пока дворец строили, папина жена Маргарита, мама Беллы, заболела и умерла. И в память о ней дворец назвали «Вилла Маргарита».
Спустя пару часов, условившись явиться ровно через неделю, Габи бежала вниз по зеленому ковру газона с острой головной болью и с острой занозой в сердце — к каким новым берегам несет ее непредсказуемая судьба? Кроме того, осталась небольшая нерешенная проблема — срок Зойкиного требования исчезнуть бесследно истекал через четыре дня, и никак не придумывалось, куда пристроиться на оставшиеся дни или хотя бы ночи.
Сидя в автобусе, Габи в который раз перебрала всех друзей и подружек, чтобы снова убедиться, что ни к кому не сунешься, даже на три дня. Лилька и Эмма завели себе дружков, к которым не подпускали Габи даже на пушечный выстрел, не то что в соседнюю койку; Андрюшка-фотограф тут же предложил бы ей жить у него сколько угодно, но истолковал бы ее согласие неправильно, а сопротивляться его натиску у нее не было сил. Оставались две-три супружеские пары, с которыми Дунский успел перессориться в период черной депрессии, — можно было, конечно, попроситься к кому-нибудь из них, чтобы совместно смачно его ругать, но этого Габи тоже не хотелось.
И тут она вспомнила про Инну-арфистку. Она совсем о ней забыла, вернее, усилием воли выбросила ее из памяти с тех пор, как Инна объявила ей войну. Объявила ни за что, ни про что, просто в отместку за ее мнимые успехи — она, Инна, осталась у разбитого корыта, тогда как у Габи были муж и интеллигентная работа. Что муж был Дунский, а работа почасовая, Инне было неважно, ей все равно было хуже, вся ее жизнь была непруха-невезуха.
Ее пригласили было в Симфонический Оркестр Филармонии, но из-за проклятой невезухи она накануне первой репетиции поскользнулась на гладкой плитке в собственной ванной и сломала правую руку в двух местах. Рука заживала медленно, почти полгода, за это время в оркестр взяли другую арфистку, а скотина-муж нашел себе другую женщину, не столько краше и моложе Инны, сколько гораздо обеспеченней — с работой, квартирой и машиной. И осталась Инна одна со строптивой дочкой Светкой, что тоже ставилось Габи в упрек, поскольку та из эгоизма детей не завела, чтобы облегчить себе жизнь.
«Так что нам теперь не по пути. Ты иди, радуйся жизни, а я останусь в этой дыре — имелась в виду ее съемная квартира в неуютном районе, — тосковать и плакать», — заключила Инна и разорвала их дружбу, начавшуюся еще в первом классе и всю дорогу напоминавшую бег с препятствиями.
Что ж, сегодня можно попробовать напроситься к Инне в гости, сегодня у Габи есть шанс на прощение, ведь они почти сравнялись, — у нее тоже ни мужа, ни работы, а отсутствие детей вполне компенсируется отсутствием жилья.
И выскочив из кондиционированного автобуса на раскаленную сковородку тель-авивского асфальта, Габи помчалась к телефонной будке, поскольку пользоваться домашним телефоном Зойка запретила ей строго-настрого. Гриша, объяснила она, всегда тщательно проверяет распечатку телефонной компании.
«Господи, как ты с ним живешь?», — не удержалась Габи и тут же испугалась, что не получит от Зойки ключи. Но Зойка только засмеялась и ловко отпарировала:
«Надеюсь, ты не станешь меня уверять, что Дунский лучше?»