Глазами Лолиты
Шрифт:
«Божественным» и торт, и коньяк назвал Эрни, и, судя по количеству поглощенного им продукта, он сделал это совершенно искренне. Когда ликер вскружил ему голову окончательно, он выскочил из-за стола и открыл красный рояль, много месяцев мирно дремавший в забвении. Пальцы Эрни проворно забегали по клавишам:
«А сейчас мы устроим концерт в честь нашей божественной кулинарки! — пропел он довольно приятным баритоном. — Что бы такое придумать, достойное пира, которым вы, божественная Белла, порадовали сегодня не только желудки, но и сердца всех участников!».
Он задумался, нежно перебирая клавиши, но уже через секунду радостно тряхнул каштановыми кудрями:
«Мы с Габи предлагаем нашим дорогим хозяевам вечер русского романса!».
«При чем тут я?», — испуганно ахнула Габи. «Ведь ты же русская, правда — русская? Я сразу понял по акценту. Русская актриса не может не петь русские романсы!».
«Тогда при чем тут ты?» — невежливо вырвалось у Габи.
«Меня двенадцать лет учила музыке русская учительница Татиана. О, как божественно исполняли мы с нею русские романсы!».
Слово «божественно», видно, прочно заполонило в этот вечер все чувства Эрни. И не дожидаясь согласия Габи, он запел под собственный, хоть и не божественный, но весьма искусный аккомпанемент:
«Ездили на трьойке с бюбенсами, а вдалье сияли огонки!»
Звуки музыки вихрем сдули Габи со стула, недаром ведь Инна убедила ее, что голос у нее эротический.
«Как бы мне, соколики, за вами, Душу б мне развеять от тоски!»«Дорьогой длынною и ночью люнною!» — очень складно подхватил ее тональность Эрни, и пошло-покатилось их музыкальное соитие. Пока не докатилось до невыносимого по сладости и тоске, проклятого незабываемого:
«Отцвели уж давно хризантемы в саду, А любовь все жива, все жива!».Никогда, никогда Габи не пела с такой полной отдачей! И поставив последнюю точку, она неожиданно для себя разрыдалась — от пережитого восторга и пережитого унижения, от голода и от жалости к себе. Она упала лицом на сверкающую красным лаком крышку рояля, обильно орошая ее непрошеными слезами. На миг все замерли от испуга и смущения.
Первой пришла в себя Белла, разом поставив все точки над всеми «и»:
«Концерт окончен, — трезво сказала она. — Спасибо исполнителям, но Йоси устал и ему пора ложиться спать. Эрни, ты, наверно, хочешь поболтать с Йоси перед сном?».
И они удалились дружной тройкой привилегированных, оставив позади истинную картину на месте иллюзии — усталую служанку у разоренного обеденного стола вместо обворожительной исполнительницы русских романсов у раскрытого рояля. Служанка закрыла рояль и принялась сортировать грязную посуду, удивляясь несметному количеству тарелок и вилок, которое три человека умудрились испачкать за один вечер.
Однако даже самой утомительной работе когда-нибудь приходит конец. Габи загрузила посудомоечную машину, вытерла стол и, оставив пылесосание на завтра, отправилась в душ. Стоя под горячей струей, она вновь и вновь переживала несовместимые подробности прошедшего дня, как вдруг сквозь дождевой шум падающей воды ей послышался какой-то мерный звук, похожий на дробный перестук колес железнодорожного вагона.
Она выключила воду и прислушалась — кто-то с завидной настойчивостью дергал дверь ванной. Кто бы это мог быть в такой поздний час? Наверняка не Йоси, вряд ли Белла, оставался только Эрни. Эрни — в такой поздний час?
Габи выскочила из ванны, крикнула «Минутку!» и бросилась к зеркалу: волосы, слава Богу, в порядке, лицо тоже — погруженная в свои переживания она забыла смыть косметику. Или она подсознательно ожидала этого ночного стука в дверь? Если да, то почему не подумала, как одеться? Не напяливать же весь дамский арсенал, а поверх него пропотевший за трудовой вечер синий сарафанчик в горошек!
Закручивая вокруг своего мокрого тела подаренное недавно Беллой махровое полотенце, Габи лихорадочно решала, как ей поступить, если Эрни и впрямь…. Что — впрямь? Ясно, что, — то, за чем он явился в такой поздний час. Как ей в этом случае быть — уступить или оскорбиться? Уступить было соблазнительно, но как-то боязно — мама с детства внушила ей избегать уступок с первой встречи. Но и оскорбляться вроде бы было не из-за чего — разве не она сама подала Эрни повод своим залихватским пением?
Так и не зная, как она поступит, Габи слегка приоткрыла дверь и тут же разочарованно отступила назад, во влажный уют ванной — с чего она вообразила, что Эрни явился ее соблазнять? Ничего такого он не замышлял, одет был в пиджак и вертел на пальце кольцо с ключами от машины. Наверное, хочет получить ключ от дома, чтобы никого не будить по возвращении. Она не сумела сдержать обиду и спросила сухо:
«Ты знаешь, который час?».
«Какая разница? Быстро одевайся и поедем в Яффо!»
Ничего не понимая, Габи уставилась на него так, будто он заговорил по-китайски:
«В Яффо? В такой час?».
Где-то в глубине души вспыхнуло ликующее: «Не так все плохо, раз с собой зовет!»
А Эрни нетерпеливо тянул ее за руку:
«Скорей, иди одевайся, а не то опоздаем!»
Уже сдаваясь, но упираясь для виду, Габи все же спросила на бегу:
«Куда опоздаем?»
«По дороге расскажу. Торопись!» — Эрни почти втолкнул ее в комнату, но сам за ней не вошел, а скромно остался в коридоре.
Даже сквозь дверь чувствуя его нетерпение, Габи поспешно натянула белое кружевное платье на атласной подкладке, которое надевала только в исключительных случаях. Но сегодня ведь случай был исключительный, не так ли? К тому же платье, хоть и кружевное, сшито было так ловко, что можно было обойтись без нательной арматуры, без которой она и обошлась.
Уже за воротами, пристегиваясь ремнем к пассажирскому сиденью, она повторила свой вопрос:
«Куда же мы опаздываем?»
Эрни ответил вопросом на вопрос:
«Надеюсь, ты знаешь, как выбраться из этого чертова лабиринта?»
«Не то, чтобы я часто выезжала отсюда на машине, я все больше на автобусе. Сейчас сверни направо и скажи, наконец, куда мы едем».
«Мы едем на концерт Зары. Ты когда-нибудь слышала, как Зара поет?»
«А кто это?»
«Как, ты ничего не знаешь о Заре? Чем вы там занимаетесь, в своей киношколе?»