Глаз бури
Шрифт:
– То, что ты услышала! – отрезал Головнин и тоже поднялся. – Если тебе наплевать на себя и на меня, вспомни о том, что у нас – дети. Домогатскую не принимать, это окончательно.
И прежде, чем потрясенная Элен успела еще что-то сказать, Василий Головнин вышел из будуара жены, плотно притворив за собой дверь.
Окончательная близость случилась у них почти что между делом. В один из ненастных, слякотных, не то зимних, не то позднеосенних дней, после длинной прогулки и не менее длинного разговора обо всем, они молча сидели рядом на софе, напротив камина в покоях Туманова. Софи прислонилась затылком к стене и часто моргала глазами, не без оснований опасаясь внезапного и немедленного засыпания. Вытянутые красно-желтые языки пламени походили на тощих, причудливо извивающихся и скалящихся в улыбке арлекинов.
– Михаил, скажи там, чтоб меня к Дуне отвезли, – несколько невнятно попросила девушка. – Я сейчас встану. Прямо вот сию минуту…
– Есть смысл? – несколько напряженно спросил Туманов. – Ты вполне можешь остаться здесь… Я уйду…
– Но ведь все равно скажут…
– Софья! Слушай сюда! Я понимаю, что ты нынче спать хочешь, и вообще не вовремя, но когда-то все одно пришлось… Ты смекаешь ли, что все, у кого хоть чуточки интерес к этому делу есть, уже все промеж себя касательно нас решили? И что мы там теперь будем делать или говорить, уже никакого значения с точки зрения сплетен не имеет?
– Да? – на лице Софи явственно обозначился интерес. – То есть, ты меня уже как бы соблазнил?
Туманов молча кивнул.
– И все здесь, – Софи махнула рукой в сторону выхода из комнаты. – И там, – она указала за окно. – Это знают?
Туманов опять кивнул. Он сидел, опустив голову, не смотрел на Софи и вздрогнул, когда она внезапно расхохоталась.
– Вот ловко-то получилось! Они, значит, все думают, а мы еще и не…Но обычно-то бывает наоборот! Сначала… э-э-э, а потом уж узнают! Ох, Домогатская, вечно у тебя все шиворот-навыворот!
Софи вроде бы искренне веселилась, а Туманов досадливо нахмурился.
– Михаил, ты чего насупился-то? Это, то, что происходит, как-то… как-то задевает твою мужскую гордость? Я слышала, что ты привык к быстрым победам…
– Да не пори ерунды! – оскалился Туманов. – Просто надо ж думать как-то…
– Обо мне? О моей репутации? О том, что скажут о наших отношениях в свете? В игорном доме Туманова?
– Ну хоть так, – вздохнул Туманов.
– Ты плохо меня слушал, Михаил, – вздохнула Софи. – Я все решила со своей репутацией шесть лет назад. Ты помнишь, я рассказывала тебе: я бежала в Сибирь не просто так, а вслед за Сержем Дубравиным, которого я тогда почитала за тайно влюбленного в меня дворянина. К тому же я путешествовала не одна, а вместе с Эженом Рассеном, что еще добавляет пикантности в ситуацию…
– Да, я помню, ты любила его…
– Тогда мне казалось. А теперь уж трудно судить, в конце концов, мне было шестнадцать лет, и я совершенно не знала этого Дубравина…
– Да причем тут Дубравин?! – искренне удивился Туманов. – Ты тогда любила Рассена. Француза, который потом помер… И уж его-то, насколько я понял, ты узнала куда как хорошо. До сих пор то и дело слышу: «Эжен про это говорил, что… Эжен по этому поводу считал так…»
– Ты так полагаешь? – Софи сразу стала серьезной. – Я любила Эжена? Элен тогда тоже говорила мне что-то подобное, но я не стала ее слушать…Значит, это бывает вот так? Мне никто о таком не рассказывал…Что ж…Мсье Рассена я действительно успела узнать очень хорошо. Перед смертью он буквально перелил в меня свою жизнь, как в пустой кувшин. И умер у меня на руках. Иногда мне кажется, что это я жила во Франции, встречалась с Бальзаком, Гюго. Я даже вижу сны из этой жизни… И еще я торговала в Сибири…
– Это тот купец из романа, который умер?
– Да. И еще…
– Отец?
– Да… Но откуда ты знаешь?!
– В тебе это видно, Софья. Внимательный глаз заметит с первого раза, другим, наверное, надо поговорить с тобой. Не заметить вовсе – нельзя.
– Это…это неприятно выглядит? Мне бы, наверное, со стороны не понравилось, если бы в девице…
– Это странно немного, если тебе нужно слово. Но мне нравится… И я не стану рассказывать тебе свою жизнь…
– Михаил! – Софи обернулась к мужчине и взяла его руку в свои. Глаза ее, казалось, состояли из одних зрачков, и были абсолютно серьезными. От недавнего, непонятного Туманову веселья не осталось и следа. – О чем ты? Ты много повидал, много рассказывал мне, твои рассказы интересны и полезны для меня, как для писателя. Я хочу, чтоб ты рассказывал еще… О чем ты говоришь?
– Я не хочу, чтоб ты когда-нибудь увидела сны из моей жизни! – твердо произнес Туманов и лицо его, как всегда в минуты крайнего напряжения, сделалось не просто некрасивым, а почти страшным.
Софи свободной рукой погладила Туманова по щеке. Когда он осторожно привлек ее к себе, она расслабилась и уткнулась лицом в его шею.
– От тебя лошадью пахнет! – прошептала она и лизнула выступившую на шее мужчины жилу.
– А я и есть лошадь, – пробормотал Туманов. – Жеребец. А на вкус вроде навоза… Софья? Ты ведь знаешь, кто я…Ты правда этого хочешь? Со мной?
– А чего ж, – беззаботно сказала Софи, поудобнее оборачиваясь в его объятиях. – Коли уж все равно все всё знают… Мишка! Ты меня сейчас раздавишь!
– Нет! – Туманов с усилием отогнал плавающий перед глазами туман. – Не раздавлю! Я постараюсь…Я постараюсь быть острожным… Софья! Ты должна будешь меня слушаться…теперь… в этот раз… Из твоего же интереса, поверь… Чтобы… – Туманов окончательно сбился и замолчал.
– Да, конечно, – легко согласилась Софи. – Как ты скажешь. Откуда мне-то знать? Не у Аньки же спрашивать…
Софи и дальше казалась веселой и любопытно заинтересованной в происходящем, и лишь заглядывая в ее окончательно почерневшие глаза, Туманов мог разглядеть там растерянность и отчаянный страх, от которого у него внутри все сжималось, а к горлу поднималась душная ненависть к самому себе. Ему одновременно хотелось бежать из комнаты, куда глаза глядят, и – остаться. Как называется это чувство, Туманов не ведал.
Когда он накрыл рукой грудь Софи, совсем небольшую для ее роста и сложения, то почувствовал, как сердце девушки теплым воробушком заполошно колотится под его ладонью.
Почему-то и совершенно вроде бы некстати вспомнилась картинка из детства. Мишке Туманову (впрочем, Тумановым он стал несколько позже) исполнилось тогда лет восемь или девять. В тот год выдалась удивительная, морозная до нутряного деревянного треска зима. Морды извозчицких лошадей напоминали головы сказочных заиндевевших драконов. Люди старались попусту не покидать своих домов. На перекрестках день и ночь горели костры, у которых вперемешку грелись извозчики, нищие, бродячие псы и совершенно переставшие бояться людей и огня птицы.