Чтение онлайн

Глаша вернулась в номер, когда, сняв белый махровый халат, Виталий стоял перед открытым шкафом, выбирая одежду на вечер. В череде ажурных арок, которыми была декорирована комната, он выглядел эффектно: отличная фигура, суховатая, ничего лишнего. Он оглянулся на Глашу. Она в очередной раз отметила, что крупные черты придают его лицу значительность.

– Надень розовую рубашку, – посоветовала она. – Под цвет дюн.

– Как-то по-девичьи будет, – заметил он.

– Совсем нет, – возразила Глаша. – Красиво и молодо.

Последний аргумент наверняка показался ему существенным. С тех пор как в его жизни появилась Глаша, он стал относиться к своему возрасту пристрастно. Хотя разница между ними была не разительная, всего в двенадцать лет. От этого они выглядели вполне гармоничной парой: при взгляде на них не создавалось впечатления, что мужчина пал жертвой гормональной бури и на старости лет завел себе девочку или женщина подцепила потерявшего голову от биологических сдвигов «папика».

К тому же и маленький Глашин рост пришелся очень кстати: хотя Виталий был невысок, она без опасений могла надевать рядом с ним обувь даже на самой высокой шпильке.

В общем, смотрелись они вместе идеально, это все замечали.

Туфли на шпильке – не туфли даже, а тоненькие подошвы с прикрепленными к ним узкими черными ремешками – Глаша сейчас и надела. С длинным вечерним платьем выглядело, на ее взгляд, неплохо.

Туфли на шпильках и вечерние платья появились в ее гардеробе с тех пор, как она переехала к Виталию; она и полюбила их за новизну связанных с ними впечатлений.

Прежде ей просто некуда было надевать вечерние туалеты: на шпильках не походишь по михайловским холмам и дубравам, а платье с открытой спиной уместно только на светском приеме, куда женщина обычно идет со спутником.

Три года назад Глаша осознала, что за тридцать с лишним лет ее прежней жизни у нее просто не случалось светских выходов. И спутник, и вечерние приемы, на которые ее с ним приглашали, – все это она узнала только теперь, с Виталием.

– Ты невообразимо красивая. – Он возник у Глаши за спиной и обнял ее, когда, стоя перед зеркалом, она застегивала у себя на шее цепочку-ленточку, сплетенную из белого, желтого и розового золота. Точно такая цепочка уже была застегнута у нее на лодыжке. – Красивая, сексуальная, соблазнительная…

Перечисляя все эти достоинства, Виталий положил руки ей на бедра, медленно поцеловал в затылок.

Новизна их отношений за три года не исчезла. Может быть, влечение не сделалось сильнее, да это и странно было бы, пожалуй. Но необходимый соблазн в их интимной жизни, несомненно, присутствовал. Учитывая Глашин северный темперамент, для нее этого ощущения легкого соблазна было более чем достаточно.

– Ты преувеличиваешь! – засмеялась она. – Красавицей, да еще соблазнительной меня точно не назовешь.

– Но вот называю же, – возразил он. – И красавицей, и именно соблазнительной. И готов опоздать к ужину, если ты захочешь.

Он взял Глашу за руку и осторожно потянул к кровати, которая виднелась в арочном проеме.

– Лучше после ужина вернемся пораньше. – Она улыбнулась и высвободила руку. – Прогуляемся немного по пустыне – и сразу к себе.

Может быть, Виталий был разочарован, но виду не подал.

– План красивый, – сказал он. – Принимается.

Прогулка вокруг отеля по залитой лунным светом песчаной пустыне в самом деле была хороша. Глаша сняла туфли и шла по песку босиком. Это было очень приятно. И в номер они вернулись в прекрасном настроении, и кровать ожидающе белала под прозрачным, струящимся с потолка пологом…

«Любовь ли это? – подумала Глаша, подходя вместе с Виталием к этой красивой кровати и откидывая невесомый полог. – Не знаю. Но то, что я всю жизнь считала любовью, можно было считать ею лишь по наивности, неведенью, неопытности. А что появилось в моей жизни вместо этого, сейчас… Не все ли равно, как это называть?»

В Москву вернулись за неделю до окончания отпуска.

Собственно, настоящий отпуск был только у Глаши в Музее изобразительных искусств, где она теперь работала научным сотрудником. Виталий должен был ехать с лекциями в Барселону, но это предстояло ему через месяц, и он собирался провести этот месяц дома, в кабинетной работе.

Глаша понимала, что он гордится своей востребованностью, в особенности европейской, и тем, что сам определяет свой рабочий график, и тем, что его доходы не зависят от воли или каприза непосредственного начальника, который хотя и был у него в академическом институте, но начальником все же являлся лишь формально, именно в силу известности Виталия Аркадьевича Вышеславцева в мировых научных кругах.

В его гордости было что-то мальчишеское, но Глаша относилась к этому с уважением. В Виталии вообще не было ничего, что уважения не заслуживало бы. Она иногда даже терялась, когда сознавала это. Впрочем, терялась она раньше, в самом начале их совместной жизни, а теперь это прошло – она привыкла.

– Как ты отнесешься к тому, чтобы помыть фарфор? – спросил Виталий по дороге из аэропорта.

– С пониманием, – улыбнулась Глаша. – Ведь пора?

Мытье фарфоровых статуэток – это был не слишком для нее приятный, но неизбежный ритуал. Виталий, правда, не настаивал, чтобы она в нем участвовала, но Глаша видела, с каким трепетом он относится к этому занятию – он всегда мыл статуэтки сам, не доверяя даже аккуратнейшей домработнице Надежде Алексеевне, – и ей неловко было от этого отстраняться. Тем более что Виталий ценил любые знаки ее внимания к коллекции, и ей совсем не хотелось его обижать.

Вот и сейчас он взглянул на нее с благодарностью.

– Да, пора, – кивнул он. – Сегодня вечером съезжу к маме в Жаворонки, а завтра с утра мы с тобой займемся фарфором.

– Можем и к маме вместе поехать, – предложила Глаша.

Отношения с его мамой – это была отдельная и не самая приятная часть ее нынешней жизни.

Три года назад, переехав к Виталию, решительно переменив все, что казалось ей неизменным, Глаша словно бы со стороны увидела свою прежнюю жизнь. И тут только поняла, в каком странном, неполноценном, выгороженном, как театральная декорация, мире жила до сих пор…