Глашенька
Шрифт:
Тамара Ивановна была немногословна и доброжелательна, но радости от этого не было никакой.
«Зачем я сюда приехала?» – с недоумением подумала Глаша.
Она так устала, что ей даже есть не хотелось. Глаша вообще была малоежка, да к тому же еда в совхозной столовой оказалась как раз такая, какую она терпеть не могла, несмотря даже на год питания в студенческой столовой: щи, пахнущие тряпкой, гуляш из жилистого мяса, серые макароны, бесцветный кисель.
В автобусе, раздолбанном «лазике», выяснилось, что сезонников только отвозят на пляж в поселок Орджоникидзе, а добираться обратно в Насыпное им предоставляется самостоятельно. Но искупаться хотелось так сильно, что на такую подробность никто не обратил внимания.
И напрасно.
На пляже пробыли до самого вечера. Уходить совсем не хотелось, особенно после того как пляжники разошлись по домам, и берег наконец опустел, и стало даже почти незаметно, как замусорен этот дикий пляж. Спохватились только когда наступила темнота – она сгустилась мгновенно, словно упала с неба. Глаша никогда не видела, чтобы вечер наступал вот так, буквально в пять минут. Она бывала у моря только в детстве, в Анапе, и там, кажется, темнело по-другому. Или просто она забыла?
Во всяком случае, пора было домой. Тем более что когда Глаша последний раз купалась в теплой, как свежее молоко, воде, то кожу уже покалывало – наверное, сгорела. А как убережешься, если на пляже даже спрятаться негде? Ни навеса, ни хоть какой-нибудь стенки, которая давала бы тень.
Когда вместе с еще двумя девчонками шли к автобусной остановке, плечи у Глаши ныли, щеки пылали и даже кости ломило, как от температуры.
На остановке не было ни души. Будет сегодня автобус до Насыпного или нет, выяснить было невозможно.
– Написано, через десять минут, – сказала Наташка, с трудом прочитав расписание на облезлом «флажке» у обочины. – А может, вранье. Людей-то никого.
Конечно, вполне могло быть, что расписание висит здесь уже лет десять и не имеет никакого отношения к действительности. Но что толку гадать понапрасну? Девчонки уселись на щербатую лавочку под навесом.
Все-таки, наверное, автобус должен был прийти: к остановке подошел еще один пассажир.
– Подвинься, – буркнул он, подойдя к лавочке с того края, на котором сидела Глаша.
Он был высокий, худой, прыщавый; с виду лет на десять старше ее.
Глаша уже собиралась сдвинуться чуть в сторону – хотя все равно не очень-то было понятно, куда он собирается сесть, ведь лавочка рассчитана на троих, – когда этот мрачный тип плюхнулся чуть ли не ей на колени, а чтобы было попросторнее, изо всех сил ткнул ее локтем в бок.
– Вы что? – сердито воскликнула Глаша. – Здесь же места нет!
– Ну так вставай, раз места нет! – рявкнул он; злоба выросла в нем мгновенно. – Че расселась, корова?
Он двинул Глашу еще дальше – так, что сидящая на другом краю лавочки Наташа от неожиданности свалилась на асфальт.
– Вы… вы… Просто хам!
Глаша вскочила. Она в самом деле не находила слов. Нет, неправильно ей показалось, будто злоба выросла в нем неожиданно. Хамство было для него так обыденно, что даже не могло считаться злобой.
– Че-о?.. – протянул он, развалившись на лавочке и глядя на Глашу. – Че сказала?
И вдруг он схватил Глашу за руку, а другой рукой отвесил ей пощечину – быстро, коротко, не очень-то даже и сильно, но так уверенно, словно это было самым обычным делом. Да для него это, конечно, и было самым обычным делом.
Но для нее это оказалось так неожиданно, что она застыла, не находя слов, только хватала воздух ртом, как глупая рыба.
– Огребла? – ухмыльнулся он, отпуская ее руку. – Будешь не по делу выступать – еще огребешь.
Все это – и пощечина, и пивной перегар, которым он дыхнул, и, главное, его обыденная уверенность в своем праве сделать с любой девушкой все, что ему вздумается, – ужаснуло Глашу так, что у нее потемнело в глазах.
– Глаша! – Наташка схватила ее за руку. – Автобус!
– Гы-ы, Глаша!.. – заржал он. – У меня сучка Глаша!
Автобус открыл скрипучие двери. Наташка за руку втащила ее внутрь.
В салоне было почти пусто. Глаша села на ближайшее к двери сиденье. Ее трясло, ноги ослабели так, что она их не чувствовала. Ощущение своей полной беззащитности перед всем, что составляет худшую, омерзительнейшую сторону жизни, ошеломило ее.
– Ну он же пьяный! – сказала Карина, которая до сих пор испуганно молчала. – Хорошо еще, вообще не убил.
– Это не хорошо! – вдруг вскрикнула Глаша; голос у нее срывался. – Это же страшно всё, вы что?!
Она не понимала, как можно относиться ко всему этому с той же обыденностью, что и этот мерзавец! Ей хотелось выть от бессилия, биться головой о тусклое автобусное стекло!
Но, похоже, девчонки не только не разделяли, но даже не понимали ее возмущения.
– Надо было без мальчишек не ехать, – со спокойной рассудительностью заметила Наташа.
Мальчишки из их группы после обеда завалились спать и на пляж не поехали.
– А если бы и с мальчишками, так что бы они против него сделали? – таким же спокойным тоном возразила Карина. – Он вон какой здоровый. А они же у нас гуманитарии, хлипкие все.
О чем они говорят, Глаша не понимала. А главное, не понимала, почему они рассуждают так, будто ничего особенного и не произошло, будто все это – пощечина, грязные, как блевотина, слова, смрадное дыхание – не выбивается из естественного порядка жизни.
«Завтра же уеду! – Глаша чувствовала, как внутри у нее закипают бессильные, отчаянные слезы. – Я не хочу!..»
Автобус дребезжал по пустынному темному шоссе. Огромные звезды сияли на просторном небесном куполе от выси над морем до широкого степного горизонта.