Чтение онлайн

Он был на виду у всех, во главе многочисленной партии мятежников, усвоивших имя зилотов. [38] Обнаруживая самый пылкий энтузиазм в силу патриотизма и религиозности, эти последние были, однако же, неразборчивы в средствах, с помощью которых могли достигнуть своей цели. Их действия были в прямом несогласии с провозглашаемыми ими принципами и ревностью к религии, от которой вело начало их название. Не смущаясь, они допустили до участия в баллотировке на первосвященничество и даже до назначения на эту высочайшую и священнейшую должность всей нации необразованного жителя деревни, не имевшего никаких иных прав на жреческое достоинство, кроме своего родства с первосвященническими фамилиями. Притеснение, надругательство и хищение, проявляемые ими в отношении к соотечественникам, сделали самое имя зилота ненавистным народной массе, но они имели в своих рядах большое число решительных людей, искусно владеющих оружием и всецело готовых исполнить какое угодно насильственное дело над друзьями и над врагами. В руках смелого и беззастенчивого вождя эти люди могли бы быть сильным и отлично наточенным оружием. Так именно и смотрел на них Элеазар, держа их в своей власти и готовясь немедленно воспользоваться их услугами.

Третья из этих фракций, быть может, самая многочисленная, возбуждала опасения миролюбивых людей точно так же, как и ненависть партии, признававшей Элеазара главой. Она находилась в подчинении Иоанна Гишалы, человека, сочетавшего удивительную двойственность и безрассудство. Прозвище его происходило от небольшого иудейского городка, жителей которого он побудил бороться с римлянами, а сам ускользнул от последних путем хитрости, служившей столько же к чести милостивого Тита, сколько и к бесславию ее выдумщика.

Заселенная деревенскими жителями, вовсе не способными к войне, к тому же лишенная средств защиты против регулярных войск, Гишала легко сделалась бы добычей князя с его горстью всадников, если бы не склонность к милосердию, какая была свойственна Титу и которой повиновалось так много других полководцев, когда к тому представлялся случай. Зная, что если укрепление будет взято приступом, то невозможно будет удержать солдат от резни жителей, Тит сам приблизился к стенам так близко, чтобы можно было слышать его голос, и начал убеждать защищающихся открыть свои ворота и положиться на его милость. Иоанн, вместе со своими единомышленниками управлявший и господствовавший над толпой, взял на себя ответить на это предложение.

Он напомнил римскому генералу, что теперь был день субботы, и что закон запрещал иудеям в этот день не только вести бой или заниматься политикой и делами, но даже и обдумывать эти вопросы, и что поэтому они не могут обсудить настоящего предложения о мире. Но он сообщил вместе с тем, что если римляне согласны дать им 24 часа перемирия и на это время станут около города лагерем, так чтобы никто из него не мог выйти, то на другой день им будут вручены ключи города и вождь может совершить свой торжественный вход в город и завладеть им.

Тит отступил к селению, лежавшему на некотором расстоянии, вероятно с целью добыть подножный корм скоту, а Иоанн, в сопровождении своих людей и множества женщин и детей, которых он скоро покинул, выбрался ночью из города и спасся в Иерусалиме.

После такого доказательства своей недобросовестности Иоанну Гишале уже не приходилось чего-нибудь ждать от милосердия римского полководца, и о нем, как и о многих других осажденных, можно было сказать, что он бился с веревкой на шее.

Внутри города шла ожесточенная борьба между зилотами, предводительствуемыми Элеазаром, и на все готовой партией, стоявшей на стороне Иоанна и обозначаемой многими оскорбительными прозвищами, из которых название «грабители» было еще наиболее мягким. Мирная партия, неспособная бороться с двумя остальными, с беспокойством ожидала того момента, когда в город войдут римские орлы, и добрая часть ее наиболее богатых членов перешла бы к врагу, как только это было бы возможно. А между тем римляне деятельно продолжали осаду. Их армия в это время состояла из лучших легионов Веспасиана, лично ведомых его сыном. Опытные, искусные, отлично дисциплинированные, ранее доказавшие свою храбрость, эти легионы — медленно, но верно — стекались к осужденному городу, замышляя решительное нападение. Уже вторая стена была взята, затем отбита в неистовой битве осажденными и снова перешла во власть легионов, взявших ее приступом. Голод своей бесчеловечной рукой ослаблял самые сильные руки и леденил самые отважные сердца в городе. Наступал час, когда нужно было забыть личный интерес, дух партийности, фанатизм, — все, кроме иудейской народности и того, что враг стоял при дверях.

Элеазар решил добиться верховной власти. В подобном критическом положении нельзя было надеяться на успешное сопротивление при разделении власти. Иоанн Гишала должен был потерять свою власть, чего бы это ни стоило и к каким бы средствам ни пришлось для этого прибегнуть. И его беззастенчивый соперник, отложив в сторону честь, прямодушие и все иные соображения, кроме мысли о спасении своей страны, приступил к выполнению своих планов.

Под благовидным предлогом примирения и, следовательно, слияния двух грозных армий в общих интересах, он предложил сойтись с Иоанном на совещание во внешнем дворе храма, где в присутствии старейшин и важнейших лиц города они положили бы конец своим распрям и вступили бы в союз на будущее время. Великий национальный совет, управлявший общественными делами и поочередно подчинявшийся влиянию обоих противников, присутствовал бы при этом свидании. Элеазар думал, что это будет стоить ему большого труда, но в то же время, надеясь на средства убеждения и свои общественные заслуги, рассчитывал добиться какого-нибудь значительного перевеса над своим врагом, прежде чем они разойдутся.

Он явился на место собрания в блестящем вооружении, но в сопровождении небольшой толпы единомышленников, одетых в длинные дорогие одежды, как бы стараясь внушить доверие своему врагу. Правда, зоркий глаз и чуткое ухо время от времени могли бы расслышать бряцание стали под их полотняными плащами, столь невинными с виду, притом же его единомышленники, хотя их было и немного, были люди испытанной силы и верности. Кроме того, толпа воинов, собравшихся вне двора, по-видимому, для того, чтобы в качестве любителей присутствовать при собрании, очевидно принадлежала к сторонникам зилотов. А между тем Элеазар действовал так искусно, что, предохранив себя от всякой случайности, в то же время должен был представляться совету скорее просителем, взывающим к правосудию, чем начальником, предлагающим условия. Он остановился на самом конце двора и после почтительного приветствия старейшин, так сказать, отошел на задний план, с видом смирения, несколько не соответствовавшим его воинственной внешности.

Наоборот, соперник его, сторонники которого сплошь заняли храмовый вход, откуда он вошел, выступил на середину двора с гордой и вызывающей осанкой, едва удостаивая получаемые приветствия и бросая время от времени взгляд на своих единомышленников с пренебрежительной улыбкой, выражавшей глубокое презрение к собранию.

Это был человек, который, несмотря на то, что едва лишь вышел из периода юности, носил на своем лице следы порочной и беспорядочной жизни. Лицо его было красно и вздуто вследствие неумеренности, и глубокие линии около рта, только наполовину прикрытого длинными усами и бородой, свидетельствовали о бурных страстях, удовлетворяемых до излишества. Высокий рост и крепко сложенный корпус оттеняли великолепие его одежды и вооружения, а во взгляде его светился блеск отваги и вызов, обещавший горе врагу. Но, несмотря на свою смелую осанку, он выглядел скорее разбойником, чем солдатом, и его порывистые, грубые жесты составляли невыгодный контраст со спокойствием и хладнокровием его соперника.

Как бы испросив позволение сената другим почтительным поклоном, этот последний смело выступил на середину двора навстречу врагу. Иоанн заметно изменился в лице, и рука его легла на висевший у пояса кинжал. Казалось, он ждал измены, к которой чувствовал себя способным, но Элеазар, остановившись на некотором расстоянии, посмотрел ему прямо в лицо и протянул руку в знак дружбы и примирения. Шепот одобрения послышался в рядах сената, но этот шепот только удвоил нерешительность Иоанна относительно того, какого поведения ему нужно держаться. Впрочем, после минутного колебания он, хотя и насильно и с недовольством, в свой черед протянул ему руку.

Действие Элеазара, по-видимому, чистосердечное и неожиданное для него самого, было, однако же, следствием расчета. Он произвел на сенат желаемое впечатление и обеспечил себе молчание аудитории, а это, по его мнению, единственно и нужно было для триумфа.

— Мы были врагами, — сказал он, отпуская руку Иоанна и обращаясь к собранию, причем голос его раздался по всему двору и каждое слово долетело до ушей зрителей, находившихся вне. — Мы были явными и ожесточенными врагами, в уверенности, что каждый из нас действовал враждебно интересам своей страны. Но лишения, какие мы вытерпели за одно и то же дело, опасности, каким мы бок о бок подвергались на одних и тех же оплотах, должны убедить нас, что при всем различии наших политических и даже религиозных убеждений у обоих нас одно непреклонное решение: пролить последнюю каплю крови, лишь бы воспрепятствовать осквернению святого города язычниками. В настоящую минуту может быть только одна мысль — Иерусалим осажден, храм в опасности, враг у наших ворот. Я отказываюсь от родового первенства в совете и всюду, кроме опасности. Мой меч и мою жизнь я посвящаю спасению Иудеи! Кто хочет последовать моему примеру?