Чтение онлайн

Я вдосталь отхлебнул из бокала с кларетом.

Первым молчание нарушил, разумеется, Оливер. Он смотрел на меня неверящим взглядом.

– Как ты можешь сидеть здесь и говорить такое? Мы же все знаем, что мы видели.

– Нет, не знаете, – сказал я. – Вы и отдаленнейшего представления не имеете о том, что видели. Уж поверьте мне. Никакими необычайными способностями Дэвид не обладает. И никакого чуда в том, что он сделал или может сделать, нет. Он очень, очень, очень заурядный ребенок с далеко не заурядными, как я уже сказал, гордостью и ранимостью…

За дверью послышался какой-то шум, и все мы опять настороженно умолкли. Дверь не шевельнулась.

– Войдите! – крикнул Майкл.

Никакого ответа. Сердито прищелкнув языком, Майкл подошел к двери и распахнул ее. Коридор был пуст. Майкл глянул направо-налево.

– Ох, милый, – сказала Энн, – ты думаешь, это Подмор подслушивал?

– Скорее всего, просто ветер, – ответил Майкл, закрыв дверь и вернувшись к столу. – Опять гроза приближается.

И верно, за окнами и в дымоходах уже начал завывать ветер.

– Продолжай, Тед, – взбешенно рыкнул Оливер. – По-моему, ты объяснял нам, какие мы все безответственные и нелепые и какой очень, очень, очень заурядный ребенок Дэви.

– Очень заурядный ребенок, относиться к которому следует с великой добротой и пониманием, потому что иначе его ожидает истерический хаос.

– Но ты же сам себе противоречишь, – вступил Макс. – Ты только что признал, что способности, которыми обладал отец Майкла, могли передаться по наследству, а теперь говоришь, что никаких таких способностей и не существует.

– Ничего подобного я не говорил.

– Он пьян, – сказала Ребекка. – Если кто и нуждается в доброте и понимании, так это ты, Тед.

– Я от своей доли не отказываюсь, это верно, – ответил я.

– Все мы умеем изображать, сидя в гостиной, психологов, ведь так, Тед? – продолжала Ребекка. – Мы бы могли, например, попробовать разобраться в душе стареющего поэта.

– Вот именно, – подхватил Оливер, – человека, уверенного, что духовность находится в его и только в его компетенции. Человека, который думает, будто об искусстве и бесконечности имеют представление одни только брюзги с волосатыми задницами, хлещущие крепкие напитки и разбирающиеся в Эзре Паунде. Человека, столько корячившегося над своими стихами, что даже разработал теорию, которая отрицает саму возможность вдохновения в других. «Если мне пришлось барахтаться в грязи, потея и тужась, значит, должны и все прочие». Ведь такова твоя великая «философия», верно? А при виде невинного ребенка, несущего людям благодать, как свободный божественный дар, тебя просто удушье начинает давить, так?

– Ты можешь считать меня лишенным какой бы то ни было благодати, – сказал я, – но ты должен…

– Благодати, дорогуша? Да почему мы вообще должны вспоминать о ней, когда глядим на тебя? Собственное твое вдохновение иссякло многие годы назад, с тех пор ты просто живешь за его счет. И поскольку ты сам – старый уродливый мошенник, все, в чем присутствует хоть какая-то красота и подлинность, непременно должно осмеиваться и отвергаться. Благодать? Боже милостивый, нет.

– Давайте на время оставим его характер в покое, – произнес Макс с такой решительностью, точно он ставил на место совет своих директоров, – и сосредоточимся на фактах. Ты же не отрицаешь, Тед, что жизнь Эдварда была спасена?

– Нет, – ответил я. – Должен признать, что этого я отрицать не могу.

– А Сирень? – сказал Оливер. – А Джейн? А я? А Клара? Нас ты отрицаешь? Да взгляни же ты на то, что находится прямо под твоим толстым носом, голубчик!

– Хорошо, Оливер, успокойся, – сказал Майкл. – Давай напрямик, Тед. Ты говоришь, что никакими способностями мой сын не обладает?

– Нет! – воскликнул я. – Нет, этого я не говорю! Я считаю его замечательным, чудесным мальчиком. Думаю, что он сам по себе чудо. Не волшебник, но человек достаточно незаурядный, чтобы выглядеть чудом в этом мире. Думаю, ему присущи способности столь же редкостные, сколь и прекрасные.

– Я сейчас с ума сойду! – произнесла, вцепляясь себе в волосы, Патриция. – Минуту назад вы сказали: «Никакими необычайными способностями Дэвид не обладает. Он очень, очень, очень заурядный ребенок». Точные ваши слова. А полминуты спустя…

– Я не отказываюсь ни от одного из сказанных мной слов, – объявил я.

Ответом на подобную увертливость был всеобщий вопль гнева, сменившийся потрясенным молчанием, когда за дело взялась Энн.

– Да замолчите вы все! – крикнула она. – Вы же попросту ничего не поняли! Ничего! Твердите, будто Тед не способен увидеть истину у себя под носом, но это не Тед таков, а вы, вы сами. Каждый из вас. Тед совершенно прав. Все, что он сказал, абсолютно верно и последовательно, а вы просто его не слышите.

– Энни! Любовь моя, я не понимаю! – Майкл ошарашенно уставился через стол на жену.

– Прости, Майкл, – сказал я. – Я вас слегка разыграл.

– Разыграл? Ты нас разыграл?

– Ну, не то чтобы разыграл. Скорее поддался соблазну поквитаться за полученные от вас оскорбления. Позволив вам не понять, о чем я говорю. Ты спросил, обладает ли твой сын какими-либо способностями, и я ответил, что обладает. Ты просто не понял, только Энни и поняла, что я говорил не о Дэви.

Но до него все равно не дошло. И ни до кого другого.

– Не о Дэви?

– Нет, – сказал я. – Я говорил о Саймоне.

– Что? – Оливер резко развернулся к Саймону, замершему в тревоге и ошеломлении, не донеся вилку до открытого рта.

– Ой, послушайте… – сказал он. – Не надо, дядя Тед… я хочу сказать…

– Прости, Саймон, – ответил я, – но провозгласить истину необходимо.

Энн, наклонясь, положила ладонь на руку Саймона.

– Тед! Энни! Объясните… пожалуйста, растолкуйте мне, что происходит, – взмолился Майкл.

– Ты сам видел, Майкл, как все началось два года назад, – сказал я. – Будем пока называть это первым чудом. Ты вошел в комнату, в которой лежал, задыхаясь, почти лишившись от астмы чувств, Эдвард. Саймон делал то, что сделал бы на его месте любой нормальный человек. Он делал Эдварду искусственное дыхание. Массировал его ребра. Через несколько секунд сентиментальный, истеричный Дэвид, напуганный совершаемым братом насилием и абсолютно не понимающий, для чего оно нужно, оттолкнул его. Он положил ладонь на грудь Эдварда, как раз когда вошли вы с Энн, и в этот же миг принесла плоды оказанная Саймоном и достойная всяческого одобрения первая помощь – Эдвард закашлялся и залепетал. Ты видишь положенную на грудь ладонь и тут же вспоминаешь отца, который, несмотря на его очевидный здравый смысл, едва не одурачил сам себя, почти уверовав, что сотворил нечто необычайное с больной ногой своего денщика. Через некоторое время ты рассказываешь эту историю Дэви, и глупый мальчишка, который и руку-то на грудь брата положил, скорее всего, только затем, чтобы проверить, бьется ли у того сердце, или еще ради чего-то столь же бесполезного, проникается верой в то, что он унаследовал мистические способности своего деда.