Гиперборея
Шрифт:
— Это… как-то… странно…
— Нет здесь ничего странного. Я предлагаю тебе перейти на мою сторону и разделить со мной добычу и славу.
— Именно мне?
— Да.
— Но почему?
— Я так решил…
Я вспылила:
— К черту!!! Объясни все сейчас же, иначе у меня голова лопнет! Перестань ходить вокруг да около! Почему ты не дал мне пропасть в ущелье!? Почему Василиса вне себя от ревности!? Говори все как есть на чистоту!
Он не удивился этому словесному всплеску и пояснил как можно сдержанней:
— Мы родственные души. Разве ты не чувствуешь это? Мне это стало понятно еще тогда, в прошлой жизни. Я хочу, чтобы ты была всегда рядом со мной.
— Ты что же… ты меня любишь?
— Возможно, так это называется у людей. Но здесь это чувство имеет иные свойства.
— Никаких иных свойств любовь не может иметь нигде. "Первородная дочь земли", — так говорила одна моя знакомая богиня.
— Поверь мне, она имела в виду совсем не то, что подразумевают под этим смертные.
— А что же?
— "Любовь, что движет солнце и светила", Беатриче. Это космос. Его невозможно постигнуть, но можно в него поверить…
— Это слова Данте, а Данте был…
— Титаном. Который потом решил стать смертным…
За нашими спинами раздался крик:
— Ненавижу!!!
Я вскочила с камня и обернулась на этот отчаянный вопль. Все произошло в один миг: длинный нож, летящий прямо в грудь Хамсина, брошенный рукой разгневанной белокурой красотки, которая только что подслушала весь наш разговор, и две стрелы, пущенных вороном в человеческом обличье, одна из которых сбила кинжал, и тот отлетел к моим ногам, а другая поразила ревнивицу прямо в шею. Верный Ильсар как всегда был начеку.
Я подбежала к Василисе. Она упала на мерзлую и такую нелюбимую ею землю тундры, ухватив обеими руками толстый стальной прут, торчащий из ее шеи, храпя и закатывая от ужаса глаза. Ее тело извивалось от боли, она не хотела умирать.
— Ю-Ю! — заорала я, что было мочи.
Получилось не слишком громко. Из-за всех последних потрясений я совершенно потеряла голос.
Он прибежал вместе с двумя десятками гвардейцев, что были поблизости и наблюдали последнюю сцену. Но было уже поздно.
— Расступитесь! Дайте же ей воздуха! — кричал доктор, расталкивая солдат, наклоняясь над ней и пытаясь успокоить. Но все было напрасно.
Глаза ее еще жили, пальцы цеплялись за чахлую траву, скребли землю, каблуки сапог вонзались в грунт. Но это была агония. Через несколько мгновений закончилась и она.
— Все, — сказал черт, поднявшись с земли.
Я посмотрела на Хамсина. Его лицо все это время выражало лишь праведный гнев. Поверженное тело его недавней любовницы не вызывало у него больше никаких эмоций. Я обратилась к нему:
— Как же ты можешь быть сейчас таким безразличным? Она ведь любила тебя! Любила обычной, глупой человеческой любовью без всяких космических свойств. И ты сейчас не прольешь над ней ни слезинки?
Он ничего не ответил на это. Я отступила от него на два шага.
— Вот что: мне не нужен твой космос… Не нужен! Он слишком велик для меня и слишком непонятен. Он не знает жалости и сочувствия. В нем нет тепла. Он холоден, целесообразен, беспощаден… Тебе не нужно было становиться таким…
Нужно было куда-то убежать, куда-то спрятаться от всего этого. Я прорвалась сквозь толпу солдат, никто из них и не догадывался остановить меня. Выходка Василисы и ее смерть вызвали переполох. А в моей голове бушевали мысли, не одну из которых я не могла четко уяснить. Сплошной осиный рой. Что теперь делать? Куда скрыться? Как все это забыть? Да что эти солдаты мечутся словно полоумные?!! Они не обращали на меня никакого внимания, наталкивались на меня, и целые их толпы неожиданно начинали превращаться в стройные ряды. Командиры вдруг, перебивая друг друга, принялись орать, отдавая приказы, смысла которых я и не пыталась понять. Я не могла никак вырваться из этого хаоса и шума. Куда бы я не направилась, везде стоял гвалт топот, грозные окрики и ругань. Наконец, я остановилась у подножья небольшого утеса. Здесь меня уже не затоптали бы.
Когда бурные мысли в моей голове немного улеглись, а сердце успокоилось, я увидела, что весь огромный лагерь уже пришел в движение. Никто не сидел на месте. Все выглядело так, словно воины готовились принять бой.
— Вот ты где? — неожиданно подскочил Ю-Ю.-Сейчас что-то будет.
— Что будет?
— Ты не в себе что ли? Еще бледнее стала, чем раньше. Наместники показались.
Они явились внезапно через пространственную дверь. Это значило, что с ними был кто-то, кто умел ее открывать. Ведь у наместников здесь не было силы. Возможно, это был даже Абарис или кто-то из старейшин… Значит Троя не достигла столицы. Или не сумела прорваться…
Сказать, что я испугалась — ни сказать ничего. Я пришла в ужас и запаниковала. Я до последнего надеялась, что этот бой не состоится никогда. Я уселась возле того самого утеса в стороне от всей суеты, словно озлобленная моська, которая понимает, что лаять уже бесполезно. Я… Я была бесполезна любой из сторон. Как бы я ни старалась и что бы ни предпринимала, все случилось именно так, как предполагал Хамсин. Наместники явились именно туда, куда он хотел. Мне оставалось лишь наблюдать. История шла мимо меня…
Бой уже завязался где-то на переднем крае, я не могла его видеть, но слышала крики и лязг металла. Суета вокруг меня не прекращалась ни на миг. А мне очень хотелось закрыть уши руками, зажмуриться крепко-крепко до боли и цветных кругов в глазах. А еще лучше убежать. Невозможность предпринять хоть что-то тяготила меня, словно повисший на шее камень. Я не хотела становиться ни на ту, ни на другую сторону. Это противоречие, раздиравшее меня с тех пор, как я узнала о планах Хамсина, сейчас готово было разорвать на куски мое сердце.
Звуки боя становились слышней и пронзительней. Я поднялась с промозглой земли и направилась к одному из командирских шатров почти бездумно. Моему метущемуся разуму нужно было хоть какое-то занятие, иначе я рисковала лишиться его. Я позволила ему управлять моими неточными движениями. На полу палатки грудой было свалено оружие. Я вытащила из кучи один из мечей, слишком тяжелый для меня, покрепче завязала тесемки своего плаща. Под ноги попался круглый щит с продавленным рельефным рисунком. Его я тоже взяла.