Шрифт:
[Цель существования: служение Рику. Нейросеть общих знаний: в норме. Нейросеть цветочника: в норме. Нейросеть эмоций и чувств: в норме.]
Мерно жужжали сервоприводы. Под ногами шуршала галька. Стеклянная теплица сияла во мраке, словно храм тысяч светлячков. Непроницаемое небо будто проглотило все звезды. Горизонт слился в неразличимое полотно пустоты. И только искусственный свет от ламп извлекал из тьмы кроны деревьев, цветущие кусты, очертания соседней теплицы и две дорожки, два пути: один уводил во мрак, другой – к свету.
Распахнулась стеклянная дверь. Выглянул Рик, одетый, как всегда, в домашние тапочки, спортивные штаны и футболку с вытянутым воротом.
– Сюда иди! – крикнул он.
– Вы даете разрешение на вход?
– Твою ж… Заходи! Можно!
Лампы досветки, словно миниатюрные солнца, светили с высокого прозрачного потолка. Будто артисты карнавала, разодетые в диковинные наряды, на столах стояли орхидеи. Стройные стебли гордо держали вереницы цветков, похожих на парящих в воздухе птиц, танцующих балерин, бабочек с узорчатыми крыльями. Некоторые я видел впервые, другие – Рик возил на выставку.
– Чего так медленно, вершина эволюции? – спросил он.
– Мои ноги не предназначены для бега.
– Ты ведь здесь никогда не был. Что скажешь?
Информация о нескольких гибридах отсутствовала в специализированной нейронной сети цветочника. С неизвестным я столкнулся впервые.
– Лампочки-то забегали, гляди. Тише-тише, не волнуйся ты так, – сказал Рик.
Эмоледы – три вертикальные линии светодиодов, расположенные на моем корпусе по центру, возбужденно мигали. Будто струны души, оголенные, выставленные напоказ, они служили индикаторами состояния нейронной сети, отвечающей за распознавание эмоций и чувств и их имитацию. Важный интерфейс для взаимопонимания человека и робота.
Было приятно, что Рик обратил на эмоледы внимание, и те подмигнули в ответ.
– Что знаешь о кофейной орхе? – спросил он.
Ее цветки напоминали половинки грецкого ореха.
– Ничего, – ответил я.
– Пахнет кофе, закачаешься… – сказал он почти мечтательно. – Вот, послушай.
– Не умею.
– Ну да, у тебя и носа-то нет. Это что! Я наконец скрестил кофейную с желтой медовой.
– В моей нейросети нет о ней информации.
– Эх, ты, музыкант.
– Простите, Рик, но вы ошибаетесь. Я цветочник.
– Не спорь со старшими. Пораскинь мозгами, или что там у тебя. Корпус, голова, руки – все из белоснежного пластика. Камеры в круглой оправе, будто ты интеллигентный очкарик, окончивший консерваторию. А пальцы-то? Зачем такие тонкие?
– Чтобы ухаживать за цветами.
– Да брось ты – на пианино бацать!
Он «пробежался» по воздуху пальцами, словно по невидимым клавишам. Убедительно, но музыка меня никогда не интересовала.
– В общем, я двадцать лет выводил этот гибрид. Если утром будет пахнуть кофе, а вечером – медом, мы точно займем на выставке первое место.
– И тогда вы будете счастливы?
– Чего? Какое счастье в мои годы? Нет, я… буду знать, что не зря жизнь прожил.
– Простите, но вы уже вывели столько новых гибридов. И Эрме ваши цветы нравятся.
– Это все не то. Тебе не понять. Да неважно, лирика это все. Что ты знаешь о скрещивании орхидей? – спросил Рик.
– С одной на другую переносят пыльцу, затем вырастает коробочка с семенами.
– Ну вот! – развел он руками. – А хотели денег содрать. Показывай.
– Что именно?
– Вот две орхи. Опыляй.
– Но у меня нет таких инструкций.
– Что за ерунда?
– Нужна специально обученная нейросеть. Вы дадите доступ в интернет для ее покупки?
– Его отключили! Еще и за программу платить!
Его сердце сбивчиво колотилось. Сахарный диабет не шутки. Рик постоянно носил инсулиновую помпу-дозатор, которая регулировала уровень сахара в крови, но не всегда поспевала за перепадами настроения. Это невыносимо, когда самый близкий человек увядает, становится раздражительным и несчастным. Тем более, когда цель твоего существования, твое собственное счастье зависит только от него.
– Рик, у вас аритмия.
– Отвали!
Он оперся руками на стол и какое-то время часто и громко дышал.
– Слушай, какие еще варианты? – спросил он.
– Можем попробовать функцию обучения. Правда, должен предупредить, она не гарантирует результат.
– И что делать?
– Показывайте, объясняйте.
– Мучайтесь, унижайтесь, – передразнил он. – Мало тебе заменить старика, так ты еще и издеваться вздумал?
– Что вы, я лишь предложил.
– Предложил он. Ладно, попробуем.
Он выставил перед собой руку. Его пальцы подрагивали. Я в точности скопировал движение.
– Трясучку-то убери. Вот так. Держи пинцет, крепко держи! – он подошел к столу с розовыми орхидеями. – В центре цветка есть маленький лепесток, его нужно оторвать.
Рик наклонился к цветку, сосредоточенно сопел и целился лапками пинцета в остроконечный лепесток, борясь с дрожью в руках. Наконец, он схватил лепесток за кончик, отделил и перевернул. В маленькой шелковистой чашечке, словно в ладошках, приютились два миниатюрных, не больше капель росы, оранжевых шарика.
– Идем к белым орхам, подсадим пыльцу.
Вдруг его рука дрогнула, лапки пинцета разжались. Генетический материал улетел вниз и затерялся среди серых камешков.
– Ядрена тля! Где он?
– Простите, не заметил.
– Бесполезная железяка!
– Можно я попробую?
Точными движениями я отделил лепесток и подсадил добытые шарики пыльцы под лепесток соседнего цветка.
– Браво! Робот, ты просто умничка!
Светодиоды на груди три раза мигнули в унисон. Рик похлопал меня по плечу. Я был в восторге, будто безошибочно доиграл сложный этюд и зал аплодировал.