Чтение онлайн

— Именно, товарищ Ноготь, именно. Буквально несколько эпизодов глубоко половой жизни моей впечатлительной натуры. Теперь о поэзии. Пишу военные и патриотические стихи. Необходимое назидание и подкрепление духа. Кроме того, я парадоксально умен. Неоднократно образован. Утонченно сексуален. Несгибаемо спортивен. Неперебиваемо красноречив. Психоаналитичен, неологичен и интегрально противоречив.

— Вы меня убедили. Дерзайте, девушка цвета хаки. Но, признаюсь, чувство приближающейся задницы меня не тревожит. Не знаю, почему. И потом, патриотизм большинства молодежи, безусловно, является отрадным фактом, но если он не переходит рамок и не превращается в оголтелый национализм.

— А вы не волнуйтесь, товарищ Ноготь. Я и лирику. Вот послушайте:

Чистый ямб, товарищ Ноготь. Вы, наверное, заметили.

— Действительно, вы женщина, перед талантами и увлечениями которой я, нахал, робею. Редко кому так удается передавать объёмный танец смыслов и представлений до последнего клочка крайней плоти, как это удается вам. Ну и как вас зовут?

— Меня зовут Армагеддон.

— Слышь, Армагеддон, а фамилия Штопаный тебе ни о чём не говорит? Ты что думаешь, кто первый встал, того и тапочки? Плюньте на него, Ноготь.

— Плюнуть ему на кружева, конечно, можно. Но что я получу взамен?

— Импрессионистский портрет одессита в снегах.

— Я сахарный ангел со страдающим лицом и с гордостью приму все ваши сопли в качества глазури на мою ангельскую жилетку, товарищ Ноготь. А одессит в снегах пытается оболгать советскую женщину. Учтите это.

— Разберемся. Опускаю перипетии, предшествовавшие мозговому штурму, но разберусь досконально. Тихие песни рыб меня не обманут. Да и национально-половая тема в России по традиции самая жгучая, тут все самой собой на поверхность по весне вылезет. Вы лучше о себе расскажите, господин одессит.

— Поэт, переводчик, артист. Игрец на дуде. Я не злодей, но и добра от меня не ждите!!! Я истинный ариец, поскольку рос и воспитывался в Германии. Образование — высшее политехническое с литературным уклоном в области сатиры и юмора. Богатых родственников и незаконнорожденных детей за границей не имею, несмотря на то, что в странах ближнего и дальнего зарубежья бывал неоднократно. В народные депутаты не привлекался, в Союзе писателей не состоял. В публичных выступлениях со стихами в общественных местах незамечен, за что пользуюсь у общественности заслуженной неизвестностью. Кормлюсь безоперационными абортами. Не пью, но когда закусываю — бываю буйным. По слухам являюсь обладателем кобылы розовой масти и невиданной величины рыбы. Убежден — большой антирусский проект запада по созданию отдельного украинского народа и государства имеет две основополагающие части. Это создание фальшивой истории несуществующей украинской нации и наделение ее собственным, отличным от исторически присущего русского, языком.

— Дядя Ноготь, а помните, вы меня учили ласками уводить вас в сказку?

— Это когда?

— Ну-у, вы еще говорили, что я очаровательная блондинка, на пике сексуальности, мне только правильной направление придать надо, отшлифовать тут и там…

— Вот теперь вспомнил, моя заторможенная, ведь у тебя тогда все получилось. Помню, и весело было, и трагично. Лаконично и глубоко. Засуха и наводнения, сдвиг пластов коры и новые вулканы. Сплошная Помпея, в общем, а почему ты об этом эпизоде сейчас вспомнила?

— Да потому что этот, одессит, образованный, можно подумать, в филармонии два месяца под лавкой ночевал, потом его к нам в психбольницу привезли. Так вот он меня обижал. Ну, до того, как вы, дядя Ноготь, моим воспитанием занялись. Учебой, то есть, я хотела сказать. Извините, дяденька ноготь.

— Вот как, моя заторможенная королева?

— Ноготь, теперь, когда мне нечего терять, я брошу вам в лицо следующее. Вы — суррогатный отец литераторов нашего сумасшедшего дома с замашками царька мелкого племени каннибалов и гонором Наполеона, грозили нам грандиозной россыпью подарков. И где они!? Я, к примеру, не получил ничего.

— Как вам нравятся эти последние новости мужского платья? Одессит, обижавший в прошлом мою заторможенную, жалуется на отсутствие с моей стороны подарков. И это в ту минуту, когда остро встал вопрос о нанесении ему побоев. Не знаю, куда смотрит этот мистик-реалист санитар Коля. Да и медсестра Гавриловна… уж не потеряла ли она свое былое великолепие? Или в нашей психиатрической больнице уже перевелись непьющие молодые и талантливые поэты, способные по настоящему звонко ударить по уху?

— А ведь великий Ноготь в плане одессита прав! Сочнее надо, мяса народ желает. Эмоций. Чтоб ключом било. Это я, санитар Коля, от лица всего медперсонала говорю. Думаю, что и медсестра Гавриловна меня поддержит. Дать нужно кое-что для чтения детям на ночь, а также некоторые вещи — женщинам во время беременности на девятом месяце, дабы стимулировать успешные роды. В конечном итоге все мы, литераторы, пишем для женщины чувственной и о женщине чувственной, не так ли?

— Казалось бы, простой санитар психушки Коля. И выпивает умеренно. Но откуда такая сила в словах? Что даже я, медсестра Гавриловна, невзрачная подданная русских захолустий, готова бежать за ним на пятой точке вниз по мокрой глине. И я же, по вине Одессита, дошла до такого состояния, что у меня уже нет совести. Только нервы. В какой палате лежит больной, который пишет арии для певцов-кастратов? Он жаловался на отсутствие исполнителей его произведений. Я думаю теперь, когда Одессит понесет заслуженное наказание…

— Молодец, медсестра Гавриловна! Не забудь потом, когда получишь Пулитцеровскую премию, мне пиво проставить. Иль я не состою при тебе санитаром. В твоей неутомимой, богатой замыслами голове, рождаются замыслы поистине замечательные. Когда я слушаю тебя, у меня нарастает гордость на сердце, как сало на свинье. Но, вместе с тем, вызывает недоумение та пылкость, с которой ты собираешься кастрировать Одессита. Да Одессит виноват. И виноват непоправимо. Но недаром сказал поэт:

А потом вопрос о кастрации данного психбольного я прошу считать не более чем поэтической метафорой.

— Много, очень много неконструктивной болтовни. Господа литераторы, учитесь ценить слово. Человек, который позволил себе сидеть в присутствии моей заторможенной, должен быть наказан по всей строгости психиатрической науки. Тут, надеюсь, двух мнений быть не может. Ну-ну, моя маленькая, не надо так убиваться. Как правильно сказал поэт-японец: