Чтение онлайн

Царица богов не стала даже ругаться с Зевсом, когда тот, наконец, с видом невиноватым, а, наоборот, очень довольным, вернулся в свой гулкий олимпийский чертог. Она лишь, сузив огромные, как у телки глаза, молча смотрела куда-то в сторону и тонко очерченными розовыми губами что-то беззвучно шептала.

9 месяцев по очереди безвозвратно канули в реку забвения Лету и настал положенный природой срок родов Алкмены.

В этот день боги в чертоге нетленном у Зевса на мраморном полу с подогревом возлежали и безмятежно меж собой совещанье держали. Они, как всегда, пировали, ведь не любят бессмертные пищу принимать в одиночестве. Среди них цветущая юностью Геба и юный красавец Ганимед, небожителям равный, нектар разливали в кубки златые. Олимпа насельники этими кубками обычно друг другу честь воздавали.

Все шло как на обычном ежедневном пиру, и вдруг Зевс косматой замотал головой, словно что-то важное вспомнил.

Согласно божественному Гомеру, Зевс, величаясь, так заранее хвалился пред сонмом бессмертных рождением сына:

– Слушайте слово мое, и блаженные боги небес, и богини. Сегодня я вам поведать желаю, что в груди мне справедливое сердце внушает. Ныне, Илифия всех родящих помощница, в свет выведет мне не чужого ребенка, который, став мужем, над всеми окрестными царствовать будет.

Взаимно бессмертные между собою тут же одобрили речь Эгиоха: кто, прикрыв веки, кто понимающей улыбкой, кто кивком головы, кто легким взмахом руки.

Гера же сильно запрокинула назад прелестную белокурую голову, украшенную белоснежными лилиями – символом телесной чистоты и непорочности женщины и, мстительно сузив свои большие глаза, улыбнулась злорадно. Посмотрев на супруга, тут же она, спохватившись, надела кроткую улыбку на свои горделивые губы и так во всеуслышание с притворным недоверием мужу сказала:

– Зевс, мой любимый супруг и бог величайший! Ну, как забудешь и к такой торжественной речи своей должного не приложишь свершенья! Ну же, дерзни, – при всех небожителях сейчас поклянись, Олимпиец, освященной влагой стигийской великою клятвой. Скажи, что над Инаховым Аргосом, и над Персеидами, и над соседями всеми и вправду владыкою будет тот из смертных мужей, от крови твоей происшедших, кто, сегодня первым из женских выпадет бедер.

Так говорила Зевса супруга, вся, мелко дрожа, но с той же с виду покорной улыбкой на очерченных красиво губах, лепесткам нежной розы подобных.

Кронид же всех победоносным окидывал взглядом, он был целиком во власти богини спеси и непомерной гордости Гибрис. Молниелюбец Зевес с символом власти – скипетром в левой руке и царящим в воздухе черным орлом на правой руке так заносчиво гордо дал перед всеми богами священную клятву богов:

– Нашей всеобщей праматерью Геей – землею, что распростерлась грудью высокой под нами и многозвездным небом – Ураном, широко возлегшим над нею, а также грозного Стикса в недрах земли текущей водою, – меж богов всеблаженных клятвою самой ужасной из всех и великою самой клянусь. Клянусь, что над Аргосом, и над Персеидами, и над соседями всеми верховным владыкою будет тот из смертных мужей, от ихора моего происшедших, кто, сегодня первым выйдет на свет из недр материнских. В завершении этой клятвы великой, я еще и кивну головой, чтобы все в ней были уверены твердо. Это – крепчайший залог меж богов нерушимости слова, данного мной: невозвратно то слово, вовек непреложно и не свершиться не может, когда вот так головой я кивну.

Молвил Кронид и сначала иссиня-черными вверх двинул бровями, сросшимися на переносице, а потом кивнул головой вверх и вниз, и волны нетленных волос с головы Олимпийца бессмертной взметнулись и на мощные плечи пали его. И холмы олимпийские, словно громадные волны морские, в такое колебанье пришли, что богини за поручни своих кресел схватились, а боги – за спинки апоклинтров (сиденья-скамейки в зале пиров для богов), на которых они возлежали.

Некоторые, говорят, что не почувствовавший козней Геры Зевс поклялся, не подумав о возможных последствиях нерушимой клятвы, под влиянием богини временного умопомрачения Атэ – Обиды, которую к нему подослала злокозненная сестра и ревнивая супруга, делящая с ним ложе не одну тысячу лет.

Другие же, уверяют, что царь богов поклялся под никому не заметным влиянием непререкаемой Мойры Лахесис, в предначертанье которой входило рождение Геракла – героя – истребителя чудовищ, а совсем не Геракла – правителя, что над всеми окрестными царствовать будет.

Даже еще не родившийся мальчик и его мать Алкмена очень досаждали царице Олимпа, и она, сидя в своей спальне на огромном пурпурном ложе, недовольно морщила свой правильный греческий нос, разные себе задавая вопросы, и сама же на них так отвечала:

– Почему Зевс опять изменил мне вероломно, на этот раз с какой-то смертной Алкменой? Да, я заметила, что эта распутница молода и красива и, конечно, она умеет мужчин завлекать. Но ведь и я бесстаростна и тоже очень красива! Ведь не зря на Лесбосе я почитаюсь, как красивейшая женщина в мире, и в моем храме состязаются самые лучшие женщины в красоте. Впрочем, я всегда лесбиянкам и лесбосцам говорю, что красота есть дело природы, и награждать следует тех жен и дев, которые не только красивы, но и наиболее добродетельны, и только такая красота будет прекрасна, в противном же случае она грозит обернуться похотливой распущенностью.

Гера на всякий случай оглянулась по сторонам, хоть и знала, что в спальне никого не может быть и только потом сбросила пурпурный пеплос и белоснежные все подвязки. Обнаженная, она откинула на спину роскошные пряди светлых волос и подошла к огромному полированному щиту из меди, висевшему на стене в ее красиво обставленной спальне. Прижав ладони к идеальным полушариям упругой груди, она запрокинула голову назад и придирчиво оглядела свое прекрасное тело. Она испытала удовлетворение и улыбнулась, но, вспомнив о том, зачем разделась, она зябко пожала плечами, опять не довольно сморщилась, и тут смутное чувство, похожее на жалость к себе вдруг сердце ее охватило:

– Той, что счастлива в браке была, измены мужа нестерпимы, и я к большому сожаленью себе все чаще это повторяю. В непорочной своей жизни я никого не знала из мужчин, кроме Зевеса, а он прелюбодействует уже со всеми без разбора, и даже грязных девок, причастных смерти, не гнушается. Где же справедливость, которая милее всего нам бессмертным? Мне иногда даже кажется, что он пресытился счастьем семейным и ему моя женская преданность в тягость: в нем угасает любовь, ведь соперника нет, которого он доблестно победит. Может и мне нарушить супружескую верность и предаться с кем-нибудь ласкам порочным, чтобы не пропадала даром моя бесподобная красота? Как юн и красив Эндимон, и как любит меня! – Нет, прочь эти гадкие мысли! Никогда я не опущусь в пучину мерзкого разврата… Но почему же мне не верен Кронид? Я в чем – ни будь виновата, что он обрекает меня на такие мученья жестокие? – Нет! Я – истинный образец добродетели женской!