Гений Евгении
Шрифт:
От розового обмылка на блюдце восходит химический дух клубники.
В большом кувшине лоснится дождевая вода.
...вымытая Евгения шла к себе, озаряя двор белым сиянием непопираемой чистоты и расточительной свежести.
Злая Граня с первого полуподвального этажа перестает жевать праздничное куриное крыло в своей норе, глядя на шествие белой Евгении.
Я запомнил ее выходы на свет из душной сырой кухни.
С наскоро вымытыми за собой корабельными половицами.
После бани.
Словно она не имела ничего тайного и вся существовала лишь на поверхности самой себя - в колыхании своей плоти, мурлычущей что-то, в смешке "ой-ой простыну", в какой-то удивительной гладкости и целокупности своего пышного стана с полотенцем на голове и мягких округлых движениях.
Будто она была и не была одномоментно.
Будто ее сносили воздушные потоки туда, где она становилась невидимой или вовсе не существовала.
Белое тело было ее единственным достоянием, которым она могла платить, ибо работала бестолково и переменчиво. То проводницей в областных еле ползущих поездах, где только общие вонючие вагоны. То подметальщицей на метизном заводе в слесарном цеху. Пьянь и грубияны пугали ее, как наглые фавны заблудившуюся недоступную им нимфу. После ночной смены она появлялась на кухне бледным исчадием. То где-то там еще - уже в полных сумерках и глубокой тишине неизвестности.
Вершина ее карьерных достижений - продавщица свежего хлеба в голубом ларьке на Неглинной. Но сколько было мук, чтобы сдать квалификационный экзамен. Она тупо смотрела в чужие конспекты, сидя на дворовой лавочке. Сколько волнений перед медицинской комиссией.
– А если я хоть чем-то там больная, что ж тогда...- по-детски обиженно бурчала она целые дни перед походом в ведомственную поликлинику, где заседал требовательный синклит врачей.
Только тело ее и выручало.
В нее влюблялись, за ней ухаживали в меру умения.
Под ее окном утаптывали глубокими вечерами палую листву вяза, уминали скрипучий снежок, шаркали в летней пыли. Глубоко и безнадежно вздыхали. С волнением выдували в темноту ее имя, как мягкий большой мыльный пузырь:
– Жиеня, Жень, ну...
– Ну чо тебе "ну", охломон, знаю я твои "ну", - ответствовала она охломонам.
– Выдь, а, Жень...
Ну и так далее.
Бессонная Граня начинала шипеть в темноту из форточки своего полуподвального окна.
Перед Жениной дверью и под окном всегда валялись окурки, как знаки несостоявшихся свиданий.
Впрочем, у нее был муж и единственный отпрыск, как капля воды похожий на белокурого красавца-папашу, а это, как известно, не к добру.
История замужества была недолгой. Длинный Анатолий оказался, как испуганно рассказывала на кухне она, "ну прям психованным". Внешне тихая жизнь с белотелой Женей так на него повлияла, что он в конце первого года совместного тесного бытия оказался в серьезной психушке. И стайка белоперых ангелов спускалась за ним с больничного потолка в искрах электрошока.
Он рассказывал об этом, сидя на лавочке, проницая взором остекленевшего собеседника.
Она от него как-то легко отделалась.
– А коль вдруг ему втемяшится спалить меня с сынуленькой ну или еще там чего, - тревожно мыслила разведенка вслух, обращаясь к сковороде с подгорающей картошкой.
Надо отметить, что при всей своей телесной воздушности и легкости пищу она готовила, непременно пережаривая, доводя до "золотистой корочки", до "жара и пыла", жарила, что называется, "в сласть, до черноты". И все соседи были оповещены духом горелого сала или растительного масла об ее очередных кулинарных кульбитах. Страшнее черных антрацитовых беляшей были только коричневые керамические пескари. Казалось, что кухня тонет во взрывах аплодисментов и горелым овациям не будет конца.
– Ну и выхлоп у тя! Ну, Женька, прям ведьмин гараж!
– отмахивалась от пожарного духа злая мудрая Граня, прошоферившая всю свою жизнь.
Лупы Граниных очков привязаны резинкой к седому пучку на темени. Дужки она всегда отламывает, объясняя: "Мне они слух что-то труть".
Как земноводное, она сначала брезгливо принюхивается, потом с ненавистью, увеличенной стократ линзами, пристально смотрит.
– Ты как, дура, карася печешь?! Да он у тя аж на огне резвится!
Итак, они зажили с крохой.
Точнее, кроха последовательно обитал в режимных грудничковых яслях, очаговом детском садике, загородном интернате для сложных подростков и прочих тогдашних учреждениях нежного государственного призрения.
Оттуда он приносил прелестные детские тюремные поделки.
Крохотную гильотину для зеленых помоечных мух.
Искусный сачок для крупяных и сахарных мышей.
Большую рогатку для злющих собак и острогу с жестяным навершием для бешеных кошек.
Все с уютно инкрустированной поверхностью - сплошные шашечки, звездочки, крестики и косые рябые засечки...
Замостыркам преувеличенно и заискивающе умилялся весь наш двор.
Насельники будто понимали, что когда-нибудь казнят и их. Так пусть хоть красивыми орудиями.
Их щупали и гладили, как непонятные письма от слепых, выдавленные и наколотые диковинной татуировкой Брайля.
Добрые соседи подобострастно, почти кланяясь, отдавали инструменты юнцу и ставили умелого живодера мне в пример. Ведь я не мог ничего такого толкового вырезать, выпилить и, тем более, выжечь. Пустобреха Тобика, нашего юного кобелька, и старую облезлую Муську на всякий случай заманивали чем-то вкусненьким домой.
Но хозяин Тобика, мой дедушка, через некоторое время горько сокрушался о судьбе пары возлюбленных им дивных особей рыбок-телескопов. Их безглазыми, поруганными телами с вырезанными чем-то очень острым звездами на боках потрясала Гранька над ссутулившейся от страха кошкой. Хотя язычница Муська уж точно не могла подвергнуть их столь жестокому ритуальному умерщвлению.
Дело Бейлиса замяли. Ведь никто никого не поймал за окровавленную руку. Ведь так?
И первая оторопь спустилась в тот ласковый вечер на наш дворик.