Чтение онлайн

Пользуясь председательской властью, Чернышев сейчас же взял слово. Он соглашался, хотя и с оговоркой, что с Матреной зря тянули — надо было рассчитаться раньше. Он, конечно, понимает беспокойство Волнова насчет сохранности зерна и насчет хлебопоставок. И руководитель, если он печется о деле, так и должен себя вести! Надо полагать, однако, заявил председатель, что в колхозе с этой стороны по-прежнему все будет нормально. Остальные вопросы, — хитро закруглил Чернышев, — надо обдумать.

Умел говорить председатель. В карман за словом не лез. Все обошел, всего коснулся и во всем нашел нужный акцент…

Голос негромкий, спокойный, будто вазелином смазан, так и просится в ухо.

Умеет Чернышев и вовремя поставить точку. Точка поставлена, а тут как назло человек тянет руку — дай ему слово.

Не замечает руки Чернышев.

— Слово… Староверов Кузьма слово просит! — закричали кругом.

— А-а-а… — будто обрадовался председатель. — Ты о чем? Новое что? Если ничего нового…

— Нового нет ничего! — прохрипел гневно старик. — Все старое да известное…

— А если нет, Кузьма, — ласково заметил председатель, — то дадим слово секретарю райкома…

Староверов махнул рукой и сел. Заметив это, Чернышев уже смелее обратился к нему:

— В крайнем случае, Кузьма, мы ведь здешние, никуда не уезжаем, значит, всегда договоримся.

Все ждали выступления Батова. Что-то он скажет? Поддержит ли Волнова, опираясь, может быть, на решения вышестоящих органов, или заступится за Русакова. Может, впрочем, случиться, что он найдет полезным отложить обсуждение вопроса.

Наконец Батов вышел к трибуне.

— Время позднее, а завтра на работу, — сказал он просто, будто не на собрании. — Я буду кратким. Коммунисты колхоза поступают правильно и правильно понимают решения Пленума ЦК и свои задачи. И райком полностью их поддерживает… Что сказать о Русакове? Мне нравится, что он смелый человек. В Александровке, я вижу, ценят его. И, видимо, есть за что. Погода нас не радует. В этой обстановке русаковский запал особенно важен. А вот что Румянцевой не заплатили, это плохо. Все правление в этом виновато, и прежде всего — председатель… И колхозник в полной мере должен ощущать свою причастность ко всем артельным делам и нести такую же ответственность… В этом сейчас главное, товарищи…

Батов говорил кратко, ясно. В конце своего выступления помедлил и закончил:

— Всем должно быть ясно: к старому возврата нет и не будет!

Волнов спустился в зал, нашел Остроухова и с обычной своей шутливостью сказал:

— Мы твою идею поставим на хорошие ноги. Как-нибудь встретимся и подробно потолкуем обо всем, — и дружески пожал руку.

После собрания, выходя из клуба, Волнов сказал Батову:

— А вы хороший адвокат.

— Имеете в виду мою поддержку Русакова? Напрасно. У него и без меня достаточно адвокатов. К тому же, разве я могу сравниться хотя бы с Мокеем, — весело сказал Батов.

— Шутить изволите, Михаил Федорович.

— До шуток ли, — уже серьезно проговорил Батов и, помолчав, добавил: —Помнишь наш разговор у меня в кабинете? Ты тогда сказал: пусть нас рассудит жизнь. Вот она и рассудила.

— Поживем — увидим, — буркнул Волнов.

Батов пожал плечами.

Что толкнуло Клавдию на этот поступок, она и сама не знает. Но после собрания она почему-то оказалась рядом с Сергеем Русаковым. Шли по проулку вверх на Майскую.

Ну, на что надеяться? Жинку свою бросит, что ли? Куда там? Любит он жинку, да еще как. Да и не нужен мне он… Поговорю — и на душе легче станет…

— Трудное собрание, — словно оправдываясь, сказала Клавдия, и сама не узнала своего отчужденного голоса.

— Трудное, — согласился Сергей.

Вышли к дороге, что от Хопра вела в село, — по ней в хорошие урожайные годы с прихоперской бахчи арбузы возили — ох, и арбузы! Но вот уже второй год, как на песчаной пойме несозревшие арбузы гнили на корню.

Клавдия твердила себе — «говори же, а то будет поздно». Но все не решалась, все откладывала. А вот уже и Майская, рукой подать до двора Русаковых. Другого такого случая не подвернется.

И Клавдия переселила себя. Выпалила все-все, что вынашивала. И то, что она была неправа, и что он не должен на нее обижаться.

— Но… Клава, — перебил ее растерянно Сергей. — Зачем ты это? Отболело же все давно… Ты думаешь, что я к тебе плохо отношусь или затаил что-то?

— Я знаю, — серьезно сказала Клавдия. — Да я говорю не затем. Не думай обо мне плохо.

И словно испугавшись чего-то, Клавдия внезапно свернула в епифановский проулок, оставив Сергея в замешательстве.

Дома, упав на постель, выплакалась досыта. Встала бледная, успокоенная. Объяснение с Сергеем, пусть и позднее, сбросило с сердца камень, который вот уже долгое время давил ее. Стало легче, спокойнее…

В дороге пошел дождь. Машина застряла, и Батов вымок до нитки.

Едва он приехал домой, как зазвонил телефон. У провода был секретарь обкома.

— Ну, как прошло в Александровке собрание?

Батов подробно рассказывал.

— Дело, конечно, не в оргвыводах, а в самом прямом, откровенном разговоре, — заметил Еремин, — важно, что колхозники чувствуют свою самостоятельность. Это райком должен всячески поддерживать. А вот позиция Волнова меня беспокоит.

— Похоже, он закоснел в своих руководящих привычках. Добро, были бы они к месту, — сказал Батов.

— Ничего не попишешь, не один Волнов не может глубоко осмыслить то новое, что входит в жизнь, без чего нельзя сделать теперь и шага вперед.

— Верно. Но жалко человека.

— Подожди жалеть. Такие уроки, как сегодня, не проходят впустую… Но мы заговорились. Отдыхай, Михаил Федорович, а завтра жди звонки от других председателей… Теперь, как говорят, пойдут круги по воде.

От партсобрания в Александровке у Волнова остался неприятный осадок.

— Черт знает что! — произнес он наконец, положив руку на сердце. — Черт знает что, — повторил он, откидываясь в кресле. — Кажется, всего себя отдаешь… — Он машинально провел рукой по шершавой щеке. — Даже побриться некогда. Ни дня, ни ночи… как заведенная машина. А тут… — Горько усмехнулся и в первый раз вдруг подумал, что несчастлив. В это воскресенье приезжал в гости приятель. Давненько не виделись. Много было выпито, а еще больше было жалоб — на заводской план, на жену, еще на что-то. И все же он директор завода. Уверен в себе. «А я? Кто я?» Прощаясь, друг весело говорил: