Чтение онлайн

— Не три слишком сильно, я заметила, что у тебя по ночам кровоточат десны. Надо будет сводить тебя к стоматологу.

— А зачем идти к врачу, если не болеешь?

Лиза тщательно вытерла рот и повесила полотенце на сушилку. Мэри протянула ей руку, но девочка не заметила ее и вышла из ванной. Мэри проводила ее до спальни, подождала, пока Лиза уляжется, потом провела ладонью по ее волосам и, наклонившись, легонько поцеловала в лоб.

— Спокойной ночи. Завтра в школу, и тебе надо быть в форме.

Лиза не ответила. Дверь закрылась, а она еще долго лежала, широко открытыми глазами глядя в темноту.

Первый школьный год Лизы начался с молчания, с молчания взрослого человека, на долгие годы спрятанного в хрупком детском теле. Никто не слышал звука ее голоса, разве что учителя, когда спрашивали ее, что случалось довольно редко, поскольку они мало ею интересовались, не сомневаясь, что девочке придется остаться на второй год. Дома она тоже была неразговорчива, на вопросы отвечала кивками и неразборчивым бормотанием. Ей хотелось стать меньше муравьев, которых она подкармливала на подоконнике своей комнаты. Вечера она проводила одна у себя в комнате, занимаясь всегда одним и тем же — исследованием своей памяти в поисках крупиц «прошлой жизни», из которых она всякий раз выстраивала как можно более длинную дорогу воспоминаний, по которой бродила. В этом мирке, принадлежавшем только ей одной, она слышала треск камней под колесами джипа, извещавший о приезде Сьюзен. И тогда из глубин ее памяти выплывал пьянящий запах сырой земли, смешанный с запахом хвои, а потом, как по волшебству, она слышала в шуме деревьев голос мамы. Иногда по вечерам голос Мэри возвращал ее к реальности, в этот чуждый мир, единственной отдушиной которого были стрелки часов, отсчитывающие минуты, которые в конечном итоге сложатся в годы.

Приближалось Рождество, и крыши домов, расцвеченные разноцветными гирляндами огней, весело сверкали в темноте. Глядя в окно машины по дороге домой из Нью-Йорка, куда они с Мэри ездили за покупками, Лиза, не удержавшись, сказала:

— Если хотя бы половину этих лампочек, которые только зря здесь горят, отправить ко мне домой, то во всех деревнях был бы свет.

— Твой дом, — отрезала Мэри — там, где мы живем, на маленькой улочке Монтклера, где во всех домах горит свет. Нет ничего плохого в том, чтобы жить хорошо! Прекрати все время думать о том, чего не хватает там, откуда ты приехала, и перестань говорить, что твой дом там! Ты не гондураска, насколько мне известно, ты — американка, и твоя страна здесь.

— Когда я стану совершеннолетней, у меня будет право самой выбрать гражданство!

— Многие люди рискуют жизнью, чтобы приехать жить к нам! Тебе следовало бы радоваться!

— Просто у них нет выбора!

Последующие месяцы Филипп изо всех СИЛ старался склеить семью. И хотя работа отнимала у нею нес больше и больше времени, каждую свободную минуту, которую ему удавалось выкраивать, он проводил с семьей, придумывая всевозможные совместные развлечения. Одним из таких семейных мероприятии стала поездка на Пасху в Диснейленд, и, несмотря на каждодневные стычки между Лизой и Мэри, эти каникулы можно было считать первым хорошим воспоминанием новой семьи. И все же Филипп чувствовал, что под крышей его дома складываются и сосуществуют дно пары: он и Лиза с одной стороны, Мэри и Томас — с другой.

В начале лета 1989 года Филипп с Лизой отправились как-то раз на рыбалку в другой конец штата Нью-Йорк. Дорога была длинной, они ехали молча. Сторож рыболовецкого лагеря проводил их к маленькому коттеджу.

Филипп пару раз заговорщицки подмигнул Лизе, но она сделала вид, что ничего не заметила. На другом берегу озера была Канада. С наступлением ночи отсюда становились видны огни Торонто, оранжевым светом подсвечивающие облака. После ужина они уселись на веранде, нависающей, над тихой водой. Лиза нарушила молчание.

— Для чего нужно детство?

— Почему ты спрашиваешь?

— А почему взрослые вечно отвечают вопросом на вопрос, когда не знают, что ответить? Я иду спать!

Она встала, но Филипп поймал ее за руку и заставил сесть на место.

— Чтобы выиграть время! Твой вопрос, знаешь ли, не из самых простых!

— Ты так и не ответил!

— Послушай, детство у всех настолько разное, что трудно сразу дать какой-то один ответ. Так что позволь уж мне поразмыслить, а пока скажи, что ты сама об этом думаешь.

— Я тебя первая спросила! — повторила она.

— Свое детство я провел вместе с твоей мамой.

— Я тебя не об этом спрашиваю.

— Нет, об этом! Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о ее детстве! А ей в детстве пришлось несладко, как всем детям, которых жизнь вынуждает слишком рано взрослеть. Как и ты, она была заложницей своей детской внешности и этих чертовых песочных часов, в которых песчинки текут слишком медленно. Она только и делала, что ждала будущего и мечтала стать взрослой!

— Она была несчастной?

— Скорее нетерпеливой. Нетерпение убивает детство.

— И что тогда?

— И тогда — ты ведь об этом спрашивала — детство начинает казаться невыносимо долгим, вот как тебе сейчас, верно?

— А тогда почему нельзя сразу стать взрослым?

— Потому что у детства есть свои достоинства. Детство закладывает фундамент для твоей мечты, да и для всей твоей жизни. В воспоминаниях детства ты станешь потом черпать силы, искать утешения от пережитых разочарований, они будут поддерживать в тебе любовь, отгонять страхи, а порой помогать раздвигать границы твоих возможностей.

— Мне разонравилось мое детство.

— Знаю, Лиза, и обещаю сделать все, чтобы вернуть тебе его яркие краски, правда, некоторые правила все равно останутся черно-белыми.

На рассвете они расположились на краю понтона. Собрав все свое терпение, Филипп попросил Лизу, уже в четвертый раз запутавшую леску на своей удочке, хотя бы сделать вид, что ей интересно ловить рыбу. Он напомнил ей, что она сама захотела поехать с ним вдвоем на рыбалку. И тут, цокнув языком, она кратко изрекла:

— На море! — И сухо добавила: — А не на озеро!

Предоставив поплавку болтаться на воде, она уставилась на мелкие волны, бьющиеся о сваи понтона.

— Расскажи мне о твоем доме! — попросил Филипп.

— Что рассказать?

— Расскажи, как ты там жила? Помолчав, Лиза тихонько проговорила:

— С мамой. — И замолчала.

Филипп прикусил себе щеку. Положив удочку, он придвинулся к Лизе и обнял ее.

— Это был не самый умный вопрос, прости, Лиза.

— Как же! Ты просто хотел, чтобы я рассказала тебе о ней! Хочешь узнать, говорила ли она о тебе? Нет! Никогда! Она мне никогда о тебе не говорила!