Гаs
Шрифт:
Сюда, на эту далекую станцию электрички ходили редко, поэтому на вечернюю восьмичасовую на платформе собрались почти все родственники, приехавшие на присягу. На эту электричку и Вероника с Митрохинской родней тоже подтянулись.
И невнимательно в пол-уха разговаривая с матерью, которая однообразно зациклилась на своих советах "не пить сырой воды, чаще мыть ноги, не есть немытых фруктов и вообще беречься от простуд и инфекции", Сухинин глядел не на мать, а с тоской вглядывался в сумерки, туда, где на следующей от них скамейке ждали электрички его друзья. Где Митрохин пьяно наяривал на гитаре, где митрохинская сеструха, здорово уже датая, плясала под гитарные аккорды, напевая что то из репертуара Машины Времени, и где Пузачев взасос, как в последний раз перед смертью, целовался с Вероникой. Как та, при этом, откидывала голову, а Пузачев, словно степной орел над бедной зайчихой, все клевал и клевал ее своими поцелуями, то в шею, то в губы, то, как уже казалось Сухинину, и недопустимо ниже шеи…
А ночью в казарме потом долго не спали.
И все пьяно хвастались в какой-то непристойной солдатской браваде, кто кого и как отымел на этом родительском дне их взрослого пионерлагеря.
К кому жена приезжала, к кому невеста, к кому просто девушка-однокурсница. А умные однокурсницы привозили с собой подружек… Многим досталось в тот вечер сладенького…
А над Сухининым все потешались.
Особенно Митрохин.
– Ну, Вовка, ты не стесняйся, ты теперь подрочи там у себя под одеялом, – громко роготал он в темноте казармы, – мы тебе расскажем, как мы с девушками трахались, а ты подрочи…
Засыпая, Сухинин тогда мечтал о том, что став царём, он повесит Митрохина и Пузачева. Повесит их под барабанный бой перед строем дежурной роты Преображенского полка. Там, на том самом месте возле Арсенала, где вешали декабристов.
Однажды, вынося на помойку ведро, Сухинин так задумался о том, кого и как он повесит, что он вышел на лестницу, не взяв ключей и захлопнул дверь. Особой беды не было, мать с работы приехала бы, да открыла, но три битых часа отираться на лестнице в домашних тапочках, да еще и с идиотским ведром – тоже не очень то веселенькое занятие. Тем более, была сессия, да надо было писать шпаргалки по теормеху. Сухинин постучался было уж в соседскую квартиру, чтобы разрешили позвонить матери на работу, но матери Сухинин звонить не стал, рабочего номера ее наизусть не помнил. Зато позвонил Пузачеву.
– Пишешь? – имея ввиду шпаргалки, спросил Пузачев.
– Я дверь без ключей захлопнул, – пожаловался Сухинин, – от соседей звоню.
– А у тебя дома форточка открыта? – поинтересовался вдруг Пузачев.
– Не помню, вроде открыта, – ответил Сухинин.
– Жди, приеду, – коротко сказал Пузачев и повесил трубку.
Он и правда приехал через полчаса.
Сухинины то жили бедно – в пятиэтажной "хрущевке", а Пузачев со своими богатыми родителями жил в добротной "сталинке".
– Это хорошо, что у вас потолки низкие, – поплевав на ладони, сказал Пузачев.
Он ловко оттолкнулся ногами и в две секунды уже висел между первым и вторым этажами, держась то за водосточную трубу, то перехватываясь за чугунные карнизы на которых крепились ящики для цветов. Ногами Пузачев попеременно опирался то на чей-то подоконник, то на карниз, то просто на шов между железобетонными панелями.
В какие-нибудь две минуты, Пузачев был уже на третьем этаже пятиэтажки, и уже оторвавшись от водосточной трубы, теперь осторожно перешагивал по цветочным ящикам, пробираясь к форточке в окне сухининской квартирки.
– Ух! – сердце сжалось в груди у Сухинина, когда легонечко оттолкнувшись от шатких цветочных ящиков, Пузачев подтянулся к фортке и пол его туловища вслед за головою исчезли, втянувшись в узкий проем.
А вот и ноги в смешных отсюда снизу кедах – втянулись в форточку вслед за туловищем.
– Иди, поднимайся, я дверь открываю, – в уже раскрытое им окно, крикнул Пузачев.
– Ну ты молодец, ну ты герой, – радостно и запыхавшись от шести бегом преодоленных им маршей, признался Сухинин, – ты меня прямо спас.
– Да не спас я тебя, – снисходительно улыбнувшись, ответил Пузачев, – мне вопросы к билетам нужны, у меня только с первого по двадцатый, так что я к тебе вопросы переписать приехал…
Смелый он был – Пузачев.
Сам Сухинин ни за что бы на третий этаж по трубе не полез.
А Смелым города сдаются.
И только смелым покоряются моря.
Вероника через Митрохина попросилась, чтобы ей разрешили съездить в Тюмень.
– А на кой хрен она там нужна? Что ей там делать? – изумился Сухинин.
– Она хочет чтобы с тобой, – улыбнувшись, ответил Митрохин, – а потом имеет право, все-таки, пока она еще акционер.
Странно.
Сухинин вдруг стал замечать во внешности Митрохина значительные признаки старения.
– Ты себя нормально чувствуешь? – поинтересовался Сухинин.
– А что? – насторожился Митрохин.
– Может, выпьем? – предложил Сухинин.
– Можно, – как-то вдруг облегченно согласился Митрохин.
– И за жизнь поговорим, а то все смехуёчками, да смехуёчками, а за жизнь по душам все никак, – посетовал Сухинин.
– Ты прав, – устало согласился Митрохин.
Пить поехали к Митрохину.
После смерти жены, он пустил в дом какую-то спортсменку-домработницу, она и накрывала им.
– А ведь ты никогда мне не рассказывал про свою работу на строительстве насосных, куда поехал после окончания горного, – сказал Сухинин, когда уже выпили по третьему стаканчику, и когда уже скинули не только пиджаки и галстуки, но уже и сорочки, оставшись в майках да в спущенных подтяжках.
– Да, ехал я тогда, Вовка из родного Питера-Ленинграда…- заговорил Митрохин.
Он прикрыл глаза и впав в какое-то подобие транса, сравнимого с трансом дельфийской пифий, начал рассказ, от которого сам судя по выражению его лица, получал огромное наслаждение.
– Было тогда такое понятие, Вовка, как "распределение молодых специалистов".. Вы то с Пузачевым как почти отличники в питерские институты распределись, а я как строитель и как троечник поехал хрен знамо куда… В дыру… Именно такой дырой и оказался поселок Мартыновка, где мне, юному тогда питерскому инженеру, довелось строить ту мою первую насосную перекачивающую станцию на Уренгойской трубе.