Garaf
Шрифт:
И, к тому же, весной стал птицей,
Так что папа утихомирился,
И забыл о своей версии…
…Мальчика звали Летом
И он откликался, как правило.
Он говорил — словно бредил,
Смышленый — что взрослым завидно,
Веселый — не нахохочешься,
Но шутки стали, как ежики -
Сказал, губки сделал бантиком,
Играться ушел с приятелем,
Кататься на велосипеде,
А у тетенек и дяденек
Мурашки ползут по кожице -
Чешутся, словно йети,
Блохастые от неухожености:
«Вот это пошли дети,
Вот это растут сложности».
— О чем ты задумался, Лето?
— О космосе.
— Подумать, все дети, как дети,
А этот… Господи!..
…13 лет длилось лето.
Мальчик вырос неправильным,
И понял, что на планете
Ему места не оставлено,
Что он — как бобовое зернышко
Из сказки -
Среди горошин.
Что небо рукой достать может он
Но небо его -
Не может.
Бог любит горох,
Что Богу
Какой–то боб.
Что проку
От этого переростка?
Он даже сказать просто
Не может. Мымрит стихами.
И ангел, который хвостик
Скрывал, под бельё пихая,
Шепнул Богу: «Пап, дай мне»
Бог сказал: «Нет вопросов!»
И отдал его. С потрохами…
— Доктор, что с нашим мальчиком?
— Мальчик Ваш неудачливый.
Пару годков, не иначе как
Отправите ваше Лето
В милом таком ящичке
Плыть по реке Лете…
…Осталась горячка от лета,
Мальчик, в пальто кутаясь
Держался за сигарету
И за вбитую в голову глупость,
Что вертится он на вертеле
Кебабом у адского пламени,
Какая–то хворь жалила:
Это чертенок шарики
Катал по крови детской,
Мальчик решил: «Бог — жадина,
Ему в падло содержать меня,
Украл у меня детство:
Волосы вон лезут,
Как глобус башка гладкая».
Бог занят был интересным
Чем–то и содержательным,
Не поспешил слезть и
Мальчишку к груди прижать своей.
А зов со словом ругательным
По почте ушел небесной
К самому главному бесу,
И тот решил настоятельно
Мальчику отвесить
Боли, убить заразою
Мысли о небе, и взять себе
В ад его.
Председателем.
«Иди ко мне, мой сладенький
Ясный мой…»…
— Мне больно. Уйми боль мою.
— Ложись на подушку.
— А можно, я проснусь в раю?
Я почти свят, не вру,
Не целованный, непьющий.
— Окей. Отстегни душу.
В чистилище простирну
И вечный тебе уют
В будущем…
…Мальчик совсем сбрендил:
Метался меж Богом и Бесом.
И тот ведь на «Бэ» и этот,
По три буквы каждый весом.
Кому отдать предпочтение?
Он таял песочным печеньем,
В чьей–то доброй руке над чашкой
Чая крепкого — вверх тормашками…
… — Боже, пусти, так тяжко мне…
В ответ слышен хохот бесов.
Мальчик хрипит и кашляет:
Глаза, как июль, горячие,
И не кислород, а лезвия
Вокруг, и дышать — мочи нет…
…Млея в массажном кресле,
Бес ему: «Что ж не весел?
Кривишь лицо и корчишься?
Счастливо быль закончится.
Молись и целуй мне перстень».
Он целовал, брезгуя.
То перстень,
То на шнурке крестик…
…Проснулся утром: «Где я?
Нигде не болит. Я умер?»
Рядом сидит фея
И пейзаж на холсте рисует.
Фея:
— Тебя не добудишься!
Во сне говоришь, крутишься,
Хныкаешь, капризуля.
Смотри: на щеке пуговицы
Оставили штампы–оттиски.
— Я спал?
— Все четыре осени!
Бог возвратился из отпуска
И спрашивал: «Где горошина,
Та, что самая крупная,
Любимая моя клумбная?»
— Чтобы скорей в суп ее?
— Глупенький ты, глупенький,
Разве Бог суп кушает?
Вставай, иди чисть зубики.
На кухне, как погремушками
Звенеть начала посудою.
Мальчик потер макушку:
«Ого, как запутались кудри!»
К сожалению, мне неизвестен автор стихов и я прошу у него прощенья.
Эйнор и Фередир слушали негромко читающего Гарава задумчиво, покачиваясь в сёдлах. Потом Фередир сказал:
— Хорошая баллада. Не всё понятно, но… хорошая.
— Я знаю, — грустно сказал Гарав. Эйнор улыбнулся:
— Не грусти. Ты ещё побываешь в Раздоле, Волчонок.
— Зачем он мне? — удивился Гарав. Эйнор не стал отвечать, а спросил о другом:
— Ты ведь пишешь. А говорил, что неграмотный. Это письмо твоего народа?
— Да. Моего народа, — кивнул Гарав и чуть подшпорил Хсана. Тот вынес его вперёд — туда, где тропка из рощ уводила в луга. Там он остановил коня, развернул его и вытащил меч, вскинул в руке к солнцу. Эйнор и Фередир остановили своих коней. Гарав встал в стременах и застыл, подняв лицо и руку с мечом. Солнце вспыхнуло искрой на остром кончике клинка, и по нему вниз побежали алые молнии кардоланского узора. — Садрон — верный, — сказал Гарав.