Garaf
Шрифт:
— Я ценитель не шлюх, а женской красоты, а она не терпит собственников, — Фередир покосился на монеты: — Ого.
— Бери, — предложил Гарав широким жестом. Фередир засмеялся:
— Ну, если правда… Пошли погуляем?
— С такой печатью на лбу только под кроватью прятаться… Кто хоть пострадавший–то?
— Я, — нагло ответил Фередир. — Женщина осталась довольна, а этот старый пень — всего лишь торговец рыбой. Да ещё и дунландец! — Фередир скривился.
— Спекулянт, значит, — по–русски сказал Гарав. — Сейчас ещё подведи под свое кобеляченье политическую платформу.
— А? — не понял Фередир.
— Да так, — пожал плечами Гарав и сел (монеты посыпались на постель и пол, зазвенели), обнял колени. — Вот, послушай…
Он не стал петь — он просто прочитал…
— Мне приснилась старая сказка…
Знаю, в жизни так не бывает.
В жизни надо ходить с опаской,
Жизнь оплошностей не прощает!
Лишь во сне улетишь далёко -
До реальности через дрёму…
О себе говорить жестоко,
Только… всё было по–другому.
Моё зрение почему–то
Свет сиянием не калечил…
Нужно было спешить к кому–то?
Тьма не делала трудной встречу.
Знаки доброго приключенья
Возвращение обещали…
Даже рок не имел значенья -
И друзья на подмогу мчались…
Только в жизни–то — всё иначе.
В жизни пламя не греет — губит.
Снег под солнцем весной заплачет -
И тепло так и не полюбит…
Ледяные от снега реки…
Беспощадные ветры буден…
И удача ушла — навеки.
И подмоги не жди — не будет.
Не бывает чудес на свете…
Но так хочется в миг бессилья
На мгновенье поверить в ветер,
Что удачу несёт на крыльях!
В то, что будут пути другие,
В крепость рук и в солёность пота…
В то, что самые дорогие
Вскачь летят из–за поворота…
Песня Эрени Корали.
— Ты что, Волчонок? — тихо спросил Фередир, кладя руку на колено друга. — Ведь это всё неправда, только последний куплет правильный. Разве можно так жить? Это плохие стихи, друг.
— Да? — Гарав посмотрел на Фередира. — Ты счастливый парень… Знаешь, это всё может стать правдой. И эта правда раздавит Трёхбашенную, Федь… Сюда будут водить туристов на экскурсии. Жирных туристов с цифровиками. В тронный зал и в оружейную. Жирных и богатых… а экскурсоводом будет пра–пра–пра… далёкий потомок нашего князя…
— Кого, куда? О чём ты, Волчонок? — не понял Фередир и огляделся. Гарав дотянулся до Садрона и вынул его из ножен.
— Экспонат, — сказал он непонятно, но почему–то Фередиру стало не по себе от этого слова. — Поедем и правда гулять. Только давай не в город. Давай поедем в луга?
— Давай! — обрадовался Фередир, видя, что друг вроде бы закончил говорить нелепости. — Пошли, кони ждут!
Глава 40 -
в которой Гарав осознаёт, что война очень сложное занятие.
Артедайнцы приехали к Нараку ночью, когда Гарав маялся за партией в «башни»* с Фередиром — до конца дежурства оставалось полчаса, не больше. Играть с Фередиром было невозможно, потому что он играть толком не умел и не хотел учиться — но считал себя великим мастером. Эйнор, который, собственно, и научил Гарава этой интереснейшей игре, на предложение партии сказал несколько достаточно грубых слов и уткнулся в какие–то списки, разложенные на столе. Другой рыцарь и оба его оруженосца просто дремали на лавках (а Гарав уже по себе знал, что в таких случаях людей будить чревато).
*Игра в «башни» описана О.Брилёвой.
Нарак вышел из покоев сам, нетерпеливо дёрнул рукой — «сидите!» — и остался стоять посреди караулки, неотрывно глядя на дверь. С ним были — вышли из кабинета, хотя Гарав мог поклясться, что туда они не входили! — новый майордом, двое из трёх сенешалей и — Гэндальф, который нагло не узнал заулыбавшихся было мальчишек. А буквально через минуту в смежных комнатах зазвучали шаги, негромкие голоса; Нарак снова жестом остановил повскакавших было дежурных — и в караулку следом за третьим сенешалем вошли несколько человек, среди которых выделялся один… никогда раньше Гарав не видел Арвелега, но понял, что это — князь. Вместе с людьми были трое эльфов–нолдоров — двое очень похожих на Элронда, но неуловимо моложе, третий — незакомый, на одежде которого был вышит лист. Вся компания, так и не проронив ни единого слова, вернулась в княжеский кабинет — будто в какой–то странной игре. Гарав хотел было назадавать целую кучу вопросов, но Эйнор превентивно поднял глаза и с полминуты смотрел на оруженосца, пока тот, вздохнув, не вернулся к игре, так ничего и не сказав.
Когда вернулись в комнаты — предварительно перекусив — стоя на ногах — элем и печеньями — то оба оруженосца завалились спать, а Эйнор, притащивший с собой кучу бумаг, продолжал разбираться с ними, завалив весь стол…
…Гараву снилась Мэлет.
— Ты не забыл обо мне, я знаю, — шептала и улыбалась эльфийка. — Мой волчонок, мой человек, мой рыцарь… Я буду тебе щитом, но ты — ты живи сам, не хорони себя в печали, слишком глубокой для людской жизни… — голос эльфийки надломился.
— Мэлет, — сказал Гарав. — Я не могу без тебя. Мне плохо без тебя, Мэлет.
— Я есть… — прошептала она и растаяла в серебряном вихре…
…Гарав проснулся с мокрыми щеками. Хмуро оглядел комнату, вытер лицо обеими руками, посопел, потом громко вздохнул и перевернулся на живот, уставился на рукоять меча. Выпростал из–под одеяла руку, погладил рукоять и вздохнул опять. Вот когда начну с мечом разговаривать, подумал мальчишка, тут и капец. Пора сдаваться на Советскую*.
*В районном центре Пашки — Кирсанове — на Советской улице расположен, грубо говоря, дурдом.
Ему неожиданно вспомнилось: «Подобен катане нефритовый стержень в руках самурая… — и русский перевод: — В умелых руках и хрен — балалайка.» Гарав не выдержал и рассмеялся, потом пнул ногой одеяло и вскочил, выдёргивая Садрон из ножен. Полюбовался им, пару раз провёл по воздуху — медленно и плавно, словно девушку ласкал — и вдруг раскрутил молниеносные, незаметно переходящие одна в другую дуги и петли ударов. Вошедший на шум Фередир — в одних нижних штанах — спокойно замер, когда клинок в руке улыбающегося дружка застыл буквально в сантиметре от шеи.