Garaf
Шрифт:
— Мы что, вернёмся назад? — Гарав передвинул кружку к себе. Фередир покачал головой:
— Ну нет. Но вполне можем не вернуться.
— Ну… — Гарав пожал плечами.
И вдруг как–то очень обыденно понял, что это будет ужасно — умереть и больше ни разу не увидеть Мэлет…
…Эйнор приехал, когда солнце подобралось к зениту, стало тепло и весь иней растаял. Оруженосцы сидели у костра и смотрели — почти час смотрели молча — как по мокрой равнине от дальних скал приближается всадник. Сперва как точка, потом — как маленькая фигурка, потом — как отчётливо различимый кавалерист. Потом они различили черты Эйнора и оба сразу встали.
Эйнор подъехал шагом. Соскочил, бросил поводья Фередиру, знаком показал Гараву: «Налей.» Тот торопливо черпнул подогреваемый чай, подал кружку рыцарю.
— Есть будешь?
Тот, глотая, мотнул головой, сплеснул остатки под сапоги. Выдохнул.
— Сворачивайтесь, едем.
— А где… — Гараву показалось, что он сказал «Мэлет». Но он не сказал — договорил: — …эльфы?
— Уехали, — рассеянно сказал Эйнор, глядя куда–то сквозь оруженосца. Тряхнул тёмными волосами, слипшимися от пота и сырости в длинные острые пряди. И стал поправлять сбрую на Фионе.
Глава 17,
в которой Гарав впервые убивает.
Лес начался чуть ближе к вечеру, после спуска в широкий распадок, уходивший вправо и влево. Мокрый и пустынный лес, чёрные ели и редкая трава, серый можжевельник и звериная тропа, видимо, почему–то знакомая Эйнору.
Эйнор кстати повеселел — точнее, стал обычным. Ехал впереди, временами тихонько посвистывал.
— И что — весь Ангмар такая пустыня? — со вздохом спросил Гарав. Фередир фыркнул, а Эйнор ответил, не поворачиваясь:
— Нет, конечно. Главное — уметь выбирать путь.
— А куда мы едем?
— К истокам Гватло, — Фередир быстро и удивлённо посмотрел на Эйнора, и Гарав понял, что тот тоже не знал этого. А Гарав и не знал, где это. И больше не стал ничего спрашивать. Ехал и думал про Мэлет. Думал, думал, думал, то ворочал мысли, как тяжёлые камни, то плескался в них, как в приятной светлой воде.
— Глорфиндэейл — полководец Элронда, — вдруг сказал Эйнор. Гарав поднял глаза. — Он родился раньше солнца и луны и видел Валинор.
— И что? — враждебно–непонимающе спросил Гарав. Эйнор покачал головой:
— Ничего, — и неожиданно спросил: — Вечером расскажешь ещё что–нибудь?
— Расскажу…
Костёр развели на поляне — в стороне от тропы, подальше, за сплетениями веток, недалеко от большого ручья (или маленькой речки, что ли?). Сегодня остановились раньше обычного — так захотел Эйнор, а что, почему — его не спросишь.
На огне защёлкал котелок — на ужин опять ожидался суп. Но пока до этого было ещё долго, и Эйнор с Фередиром выжидательно поглядывали на Гарава.
Если честно — не было у того настроения ничего читать и рассказывать. Ещё он почему–то знал: если сейчас откажется — Эйнор не будет ни настаивать, ни приказывать. И от этой мысли странным образом стало невозможно отказаться.
— Расскажу, расскажу, — буркнул он с полунатуральной сердитостью. — Я же обещал…
Фередир оживлённо и радостно заёрзал, как маленький. Эйнор опустил голову — и Гарав понял, что тот улыбается.
— В общем, так, — Гарав прокашлялся, копаясь в памяти. А! Да вот же! Он шагнул к сумкам и достал вкривь и вкось исписанные толстыми мелкими строчками листки. Перебрал и тряхнул их. — Времена Нуменора. Юг. Харадская пустыня. Меж барханов бредут двое, рыцарь и оруженосец… — мальчишка простёр перед собой руку, как бы невзначай показывая на своих спутников. Фередир хихикнул. Эйнор нахмурился, но губы нуменорца подрагивали, силясь не разъехаться. — Вооот… Рыцарь на ходу вслух сочиняет письмо даме сердца, взор его наполнен любовью и нежностью. Оруженосец мрачно внимает, то и дело поглядывая по сторонам.
— Любезная Катрин! Уже который день Мой тяжкий путь лежит через пустыню. Здесь солнце белое и желтые пески, И я готов зачахнуть от тоски Не видя Ваших глаз… Душа пуста без Вас… Мой конь давно издох от жажды и жары, Оруженосец мыслит о побеге… зараза…Фередир опять захихикал, косясь на Эйнора. Гарав продолжал:
Оруженосец, тихо в сторону: — Что за кретин! Тут разве есть куда бежать? Попробуй сам — авось бы потерялся! Рыцарь, грозно: — Эй ты, бездельник! Снова замечтался? А ну, вперед! Не вздумай лорду возражать!На этот раз захохотали оба. Гарав возмущённо завопил:
— Ну мне дадут продолжать?! Чего ржёте?! — но тут же засмеялся сам, ощущая, что на душе становится полегче — и не сразу опять настроился на исполнение. — В общем, рыцарь!
Озабоченно и удивлённо: — Простите, леди, вынужден прервать письмо. На горизонте — чья–то ГОЛОВА!.. (Подходят поближе. Из песка действительно торчит голова). Оруженосец, яростно: — Какая сволочь закопала здесь вот ЭТО? И должен ли я это откопать? Рыцарь: — Не рассуждай, бездельник! На том свете За добрые дела должны воздать. Оруженосец, презрительно: — Да это харадрим! Может, его убить? Рыцарь, задумчиво: — Можно и убить.Хохот снова раздался над стоянкой. Гарав отчаянно замахал рукой: ну слушайте же!
— В общем, оба разглядывают голову сараци… гм, это — харадрима.
— Харадрим в пустыне знойной Вогнан по уши в песок. Эк скрутило бедолагу, Хоть бы кто–нибудь помог! Оруженосец: — Господин, ведь мы не знаем, Что за грех лежит на нем! Рыцарь, небрежно махнув рукой: — Для начала откопаем, А потом, глядишь, убьем. Эй, харадец, как тебя зовут? Харадрим: — Саид. Рыцарь: — Кто тебя закопал? Харадрим, яростно, с жутким акцентом — примерно так: — Нуменорская собака в чёрном плаще со звездой. Отца убил, брата убил, последнего барана в свою веру обратил! Совсем плохой, слюшай да. Встретишь его — не трогай, он мой!