Чтение онлайн

– Из зависти, ваше превосходительство.

– Почему ты успешно закончил Уэст-Пойнт, а мой сын и военное училище в Америке не закончил?

– Потому что я был для них обычным человеком, ваше превосходительство, а от вашего сына они ожидали, что он поведет себя как наследник.

– Как принц.

– Как принц, ваше превосходительство. Рамфис не потерпел неудачу в Соединенных Штатах – они вынудили его потерпеть неудачу, потому что они предпочитают всегда держать одну ногу на голове союзника.

– Именно этих слов я и ждал, Артуро. Но ты, гаденыш, никогда не поставишь свою ногу мне на голову, как бы тебе ни хотелось. Я привязал моего сына на короткий поводок, хотя со стороны это незаметно, выпроводил всех друзей, которые плохо влияли на него, в том числе и моего зятя Порфирио Рубиросу, который был женат на моей дочери, той, кого ты находишь сексапильной. Один раз я даже двинул этому типу как следует по башке, потому что он постоянно затаскивал моего сына на разные попойки и гулянки вместо учебы. И хотя я просто таю, когда вижу, как он гарцует на лошади, стройнее и красивее, чем любой член нашей семьи, я вполне в состоянии потребовать, чтобы он был достоин той ноши, которую ему когда-нибудь придется принять на свои плечи и к которой его готовят с колыбели, а точнее, – с того момента, когда мать произвела его на свет благодаря этому черенку.

И свободной рукой он дотрагивается до ширинки, после чего снова поворачивается к тебе, словно только что вспомнив о твоем присутствии.

– Я никогда не утверждал, что Рамфис – не сын вашего превосходительства.

– Открой рот.

– Я это говорю вполне искренне, ваше превосходительство.

– Заткнись и открой рот, или я вышибу тебе зубы пистолетом.

Ты открываешь рот, и твой парализованный от ужаса взгляд останавливается на глазах старика, которые становятся все ближе, по мере того как он наклоняется и сует дуло пистолета тебе в рот; от страха ты начинаешь постукивать зубами о дуло пистолета, а твой рот быстро заполняется привкусом металла и смазки. И ты застываешь так, глаза в глаза с твоим палачом; перед глазами у тебя только его искаженное яростью лицо и кулак с зажатым пистолетом, от малейшего движения которого распухший язык начинает кровоточить. Достаточно одного движения, и пистолетный выстрел положит конец твоему желанию жить – жить, несмотря на эту кошмарную сцену; положит конец постоянному ожиданию конца и безмолвным мольбам о милосердии и справедливости, направленным неизвестно к кому, к затаившим дыхание в другом углу комнаты сподручным.

– Заткнись и сожми зубами дуло. Думай о том, что достаточно мне нажать на курок и твоя голова разлетится на части, как арбуз. Ты не заслуживаешь того, чтобы жить. Я готов простить тебе все, кроме того, что ты поставил под сомнение мои мужские достоинства, порядочность моей жены и происхождение Рамфиса. Я могу ждать так целый час, а если надо, то и два, и три – рука у меня еще крепкая, как у молодого. Я буду ждать столько, сколько понадобится, чтобы ты сдох от страха, чтобы ты стал ждать моего выстрела, который разом покончит с тобой.

Но тут он резко, рывком, вытаскивает пистолет; у тебя вырывается крик и падает окровавленный зуб, и ты начинаешь хватать ртом воздух. Истерика, которую ты не в силах сдержать, сотрясает все твое тело, и со стоном ты падаешь на пол.

– Полюбуйтесь, как он корчится. Эти типы храбрые только, когда у них перо в руке. Продолжайте, капитан. Зачитайте ему обвинение и приговор.

Трухильо поворачивается к тебе спиной и отходит; когда он усаживается в кресло и ты снова видишь его лицо, там ясно написана угроза.

– Я уже немолод для такой жестокости. Продолжайте капитан, и давайте побыстрее закончим.

Присутствующие с некоторым трудом возвращаются к своим прежним ролям, и капитан начинает читать, только после того как Эспайлат оборачивается и грозно смотрит на него.

– Встаньте и ведите себя пристойно в эту судьбоносную для вас минуту.

Но ты не стоишь на ногах, поэтому твои палачи подхватывают тебя и поддерживают под мышками: едва их руки ослабевают, ты как подкошенный падаешь на пол, словно все у тебя переломано – внутри и снаружи.

– Потерпите, я не люблю зачитывать приговоры нюням и бабам. Генералиссимус. Генерал Эспайлат. Мои заключения целиком взяты из выводов, которые обвиняемый делает в конце своей книги. В его устах они звучат как принижение достоинства нашего Благодетеля Родины, поэтому могут служить доказательствами его вины. Мне не нужно ничего доказывать: все написано, и написано самим обвиняемым. Перейдем к сути дела. Обвиняемый пишет: «Первое. Режим, установившийся в Доминиканской Республике, является диктаторским, а точнее – тиранией. Второе. Его отличительной чертой – как почти у всех диктаторских режимов Латинской Америки – является внешнее использование атрибутов конституционализма и демократии (выборы, конгресс, суды, конституционные реформы и т. д.). Третье. Как все классические диктаторские режимы, он подавляет политические свободы и опирается на армию. Четвертое. В известном смысле, он использует современные методы тоталитарных режимов: однопартийную систему, правительственные профсоюзы и пропаганду, но у него нет своей программы и идеологии. Пятое. Он стремится приспособиться к тенденциям, существующим в международной жизни западных стран, но не перенимать их. В то же время он испытывает давление со стороны неустойчивой политической реальности стран Карибского бассейна и, в свою очередь, оказывает давление на них. Шестое. В последние годы в качестве оправдания своей политики режим использует лозунг «антикоммунизма», не смущаясь тем, что ранее заигрывал с коммунистами, – такой путь проходят многие латиноамериканские правительства. Седьмое. В личном плане на режим накладывает отпечаток мания величия Трухильо, кумовство, а также восхваление и угодничество по отношению к нему со стороны часто меняющихся фаворитов. Вместе с тем Трухильо зорко следит за тем, чтобы ни один из них не занимал слишком долго одну и ту же должность. Восьмое. Как любой режим, основанный на применении силы, он установил порядок и добился некоторого материального прогресса. Девятое. Плодами этого прогресса пользуется не все население страны, и он с избытком компенсируется физической деградацией остальной части населения. Десятое. В будущем страну мог бы ждать хаос, если бы не существовало социально-политических сил и демократических институтов, которые могут облегчить спокойный переход власти после смерти тирана». До этого договорилась рыбка, и от своих разговоров она и умрет. Приговор может быть только один: виновен, виновен в нанесении оскорбления главе государства.

– В нанесении оскорбления главе государства, – бормочет себе под нос генералиссимус, устало откинувшись в кресле; все складки его лица опали, даже веки опущены, словно твоя усталость – это и его усталость. – Прочтите мне еще раз десятый пункт, капитан.

Пока тот читает, а диктатор слушает, ты чувствуешь, что силы возвращаются к тебе: ты уже можешь сам стоять на ногах, ужас не застит тебе больше глаза, – ты чувствуешь усталость и облегчение, как после бомбардировки, на фронте у реки Эбро, когда война фактически была уже проиграна и впереди маячило бессмысленное лицо собственной смерти. Что-то уже умерло тогда: дело, за которое ты боролся, и отчасти ты сам. Ты уже мертв, Хесус Галиндес, и они не смогут убить тебя еще раз.

– Я могу сказать?

Они удивлены и смотрят на тебя с любопытством и подозрением.

– Давай, баск, говори.

– Я не знаю, сколько мне осталось жить. По сути, я уже мертв и хочу, чтобы было ясно только одно: я представляю в Государственном департаменте США правительство Басконии в изгнании и поставляю некоторую информацию секретным службам этой страны. Я – баск, профессор и писатель, и если я занимаюсь политикой, то потому, что меня заставила заниматься этим судьба моей страны. Она же стала причиной того, что я оказался здесь как жертва борьбы за демократию, и я выражаю мой протест против бесчеловечного обращения, которому я подвергался.

Все застыли, ожидая, что диктатор, не вставая с места, испепелит тебя, нажмет на какую-то кнопку и уничтожит тебя, не поднимаясь, или что ты сам распадешься на части после своей немыслимой, оскорбительной дерзости. Страх, который ты едва контролируешь, заставляет тебя чуть покачиваться, а старик молча смотрит на тебя, теперь уже внимательнее.

– Нечего теперь из себя храбреца строить. Эспайлат, пусть все будет сделано, как решено.

Он поднимается и направляется к двери, словно вдруг вспомнив, что торопится, и присутствующие расступаются перед ним с неловкой поспешностью. Все, но не Эспайлат, который следует за ним и на ходу спрашивает: