Фру Марта Оули
Шрифт:
В тот вечер я кокетничала с Хенриком вполне сознательно и довольно-таки примитивно. У меня в туфельке был гвоздь, который мне мешал, я сбросила ее с ноги и попросила Хенрика забить гвоздик. Он забил и надел туфельку мне на ногу.
«Надо же, я и не знал, какая ты шикарная дама. Ходишь в будни в шелковых чулках».
«Это Отто вошел во вкус и накупил для меня всякой всячины в Париже». — И я поведала Хенрику, как танцевала канкан.
Хенрика это покоробило: «Не станцевать ли тебе перед ним еще раз?»
«Не думаю, чтобы это помогло теперь, — возразила я и продолжила: — Видишь ли, все хорошо в свое время, считает Отто. И по его мнению, время канканов уже прошло. Теперь мы должны тратить наши усилия только на обустройство домашнего очага. И если я не создаю уют, то тем хуже для меня. Ведь он не замечает, что творится со мной. И отнюдь не потому, что он не думает обо мне, напротив, он как раз много думает, но почти всегда как о своей собственной вещи, хотя и особенной вещи, не похожей ни на какую другую».
И мы вновь обсуждали Отто.
«Можно сказать, что он думает о других гораздо больше, нежели о себе. Но все остальные должны, так или иначе, принадлежать ему. Ведь именно поэтому он так хорошо и работает. Не думаю, чтобы он мог хорошо работать исключительно ради самой работы. Он готов умереть ради тебя и детей, Марта, но не ради дела».
«Деревенщина! — пронеслось у меня в голове. Но я мгновенно сказала себе: — Нет, ты не имеешь никакого права так отзываться о нем, это просто подло и низко». Я пыталась вытравить это слово из своего сознания, но не могла не смотреть на Отто свысока.
«Бедняга, он изо всех сил старается предугадать твои желания, и ему даже не приходит в голову, что другой человек может иметь совсем другие устремления, нежели он сам. Он уже давным-давно забыл, что ты не урожденная Оули».
«Ты знаешь, Хенрик, — сказала я. — Я бы хотела, чтобы вернулись те времена, когда он не был таким приторно милым, скажу больше: мне, пожалуй, хотелось бы даже, чтобы он побил меня. А сейчас, кажется, уже ничего нельзя изменить».
«Но ведь и ты отчасти виновата, ты могла бы с самого начала отстаивать свои права».
«Нет, я не могла, ведь я была так влюблена в него. А теперь уже…»
«А теперь?» — переспросил Хенрик тоном, который лишил меня уверенности.
Я потупилась и тихо промолвила: «Поздно, поздно… и ничего с этим не поделаешь».
«А знаешь, ты бери пример с самого Отто, — сказал Хенрик с чувством. — Ведь Отто — человек, который понимает, что такое жизнь. „Умеет жить и работать“, — говорят про таких. Он весь так и кипит энергией — настоящий вулкан, изрыгающий лаву. Ты даже не представляешь, какой он замечательный предприниматель, он прямо-таки одержим жаждой деятельности, и всякое дело у него спорится. Окружающие это видят и испытывают к нему доверие, он не будет тратить усилия попусту. И потому существует всеобщее убеждение: раз Отто Оули взялся за дело — стало быть, дело стоящее. В сущности, я совершенный дилетант по сравнению с ним».
«Ну уж, если бы это вправду было так, разве смог бы ты так преуспеть в Англии?»
«Там, скажем, мне просто-напросто повезло. Все мои недостатки заметны гораздо более здесь, дома. Там, в большом мире, гораздо легче проявить себя… А такие люди, как Отто, неустанно идут вперед, прокладывают себе путь, завершают один этап жизненного пути за другим; открывают новую жизненную страницу всегда с уверенностью, что она будет лучше предыдущей. И именно такие люди правы в жизни по большому счету, а отнюдь не те, кто вечно ждет у моря погоды, примеряясь к тому, что получилось, а что нет, и мечтая о несбыточном».
«Такие, как мы с тобой!» — воскликнула я.
«Да, такие, как мы с тобой».
«Хенрик! — обратилась я к нему. — Тебе бы надо найти в жизни пристанище».
«Спасибо за совет, но что ты имеешь в виду?»
«Ну, к примеру, ты бы мог жениться!»
Хенрик тихо засмеялся.
«Вот тебе и раз, и это предлагаешь мне ты!»
«Мужчина не может быть совсем несчастлив в браке. Если уж только попадется совсем скверная жена. Я считаю, например, что нет такого мужчины, который страдал бы в браке, даже если он любит другую женщину… если, конечно, его жена хороша собой и мила».
«Ты не можешь судить об этом».
Я сама испугалась своих слов или, вернее, того, как они были восприняты Хенриком. Я не собиралась говорить что-либо относящееся непосредственно к нам обоим. Хотя в этом был такой соблазн.
И соблазн усиливался тем, что мы вдвоем сидели в сумерках на террасе и он не отрывал от меня взгляда.
«Знаешь что, — тихо сказал Хенрик. — Если бы я тогда, когда вы только-только обручились, если бы я предсказал тебе, что у вас с Отто все сложится так, как сложилось теперь, ты наверняка не поверила бы. Уже тогда мне казалось, что из вашего брака ничего хорошего не выйдет, что вы слишком разные, но ведь ты была тогда такой счастливой, ты бы просто не стала меня слушать, к тому же я уверен, что все-таки хорошо, что ты вышла замуж за Отто. Ведь ты была счастлива».
«Наверное, все же лучше мне было не выходить замуж».
«Нет, — возразил Хенрик. — Ты представить себе не можешь, как может быть грустно тому, кто вынужден признаться самому себе, что никогда не был счастлив».
Я подошла к нему.
«Бедный Хенрик!» — сказала я и погладила его по щеке.
Я одновременно и сердилась на него, и жалела, ведь он так страдал из-за меня.
Внезапно Хенрик ухватил меня за запястье своей пылающей как огонь рукой. Потом вдруг резко поднялся и, пробормотав что-то вроде «спокойной ночи», схватил свою шляпу со стола и стремительно направился к выходу.
Я стояла в раздумье и смотрела ему вслед, когда вошла горничная и доложила, что Ингрид плохо себя чувствует и мне следует пойти к ней. У девочки болел животик, ее стошнило, и она громко плакала. Я немного успокоила ее и пыталась уложить в кроватку, но она стала противиться, ей хотелось остаться спать у мамы на ручках.
Я сидела на диване в гостиной, держа ее у себя на коленях, когда вдруг заметила чей-то силуэт за окном. Я вздрогнула. Уложив Ингрид, которая к тому времени уже заснула, на диван, я вышла в сад.