Фотография

Неподалеку от интерната железная дорога. В вагонном парке составы с углем, цементом, лесом, нефтью… Приладились старшеклассники уголек по ночам воровать. Каждый мешок три рубля стоит, если, конечно, знаешь, кому продать. За ночь можно пятнадцать рублей срубить, коль сила в руках имеется и смелость, ведь охранники запросто могут и в глаз кулаком садануть – было такое, и в школе неприятности возникнут – и такое случалось.

Вовка Чарыков копил деньги на фотоаппарат. Конечно, он, как и все, чтоб жмотом не прослыть, тратил деньги и на абрикосовую заварку, продавали раньше такую, – съешь, и приятно пахнет изо рта. Учителя и воспитатели ругали – мол, сердце загубите. Но интернатские сердца загубить невозможно – закалены вечным чувством голода и жаждой приключений. «Куплю фотоаппарат, – думал Вовка Чарыков, – и буду снимать на память школьную звездобратию, чтоб потом смотреть на фотографии и вспоминать друзей, когда сделаюсь совсем старым, как Тимоха-конюх».

– Тимоха, ты помнишь морды своих друзей, когда они молодыми были?

– Че? – Конюх глянул на Чарыкова сердитыми глазами.

– Хер через плечо, чтоб ключица не сломалась!

– Попадешься мне, молокосос! Сопли до колен, а материшься. Насобирали вас сюда, недоносков…

– Темнота ты дремучая. Так в старину буква называлась, – сказал Чарыков, отбежав на безопасное расстояние. – Или знак, которым зачеркивают бумаги; отсюда херить – уничтожать.

«И Тимоху-конюха сфотографирую. Он не злой. Иначе не стал бы и нас, и лошадь, на которой хлеб возит в школьную столовую, сахаром угощать. У него всегда есть в карманах сахар кусками».

Однако не удалось Вовке Чарыкову свою мечту исполнить так скоро, как казалось вначале. Тут как раз всех восьмиклассников, у кого с успеваемостью полный порядок, закрепили за третьеклассниками, чтоб помогать уроки делать и вообще шефствовать, и Чарыкову досталась Люська.

– Она очень чувствительная, – сказала ему Люськина воспитательница шепотом. – Мать из тюрьмы не выходит, такая вот ситуация… Девочка в тюрьме родилась, но… и стихи пишет, и учится хорошо. Старательная. Правда, злоба в ней какая-то.

– Обкатается, привыкнет к интернатской жизни, – успокоил он учительницу. – Все мы сначала злыми были.

На большой перемене Чарыков разглядел Люську Лялину: росточком ниже своих сверстниц, востроносенькая, неулыбчивое лицо. Всю перемену простояла у окна, глядя на растущие в школьном дворе деревья. Прозвенел звонок, и она, пропустив бегущих гомонящих одноклассников, вошла в классную комнату последней.

– Хочешь, я тебе книжку почитаю? – спросил Вовка Чарыков, поймав Люську в коридоре, когда кончился первый час самоподготовки. – «Две лягушки»… Пантелеев написал. Можно сказать, специально для интернатских… «Не падай духом! Не умирай раньше смерти…»

Девочка посмотрела на Чарыкова настороженно, насупилась. Медленно перевела взгляд на книжку.

– Читай, – потянула за рукав к окошку. – Я люблю сказки.

Собственно, теперь все шефство Вовки Чарыкова сводилось к тому, что он читал Люське книги на большой перемене и между первым и вторым часом самоподготовки. А однажды…

– Мне вот что интересно, – сказала Люська, когда, услыхав звонок, Чарыков захлопнул книжку. – Почему у меня папки нету? Мама от меня отказалась, а папка?

– Кто тебе сказал, что отказалась?

– Когда я девочку укусила, учительница на меня кричала, что мы на шее у государства висим… А папка? – Люська впервые за все время посмотрела Чарыкову в глаза. – Ведь если есть мамка, то и папка должен быть? Или нет?

– Как это нет? Есть, конечно. Только… Только некогда ему, наверное, с тобой встречаться. Работа такая.

– Какая «такая»? – Люська продолжала смотреть на Чарыкова. – Ты знаешь моего папку?

– Знаю, знаю… Беги в класс, а то нам влетит. Звонок давно прозвенел.

– А пусть он мне письмо напишет. – Люська всхлипнула.

– Напишет… Беги быстрей. – Он подтолкнул девочку к воспитательнице, стоящей у дверей в классную комнату и укоризненно кивавшей, глядя на Чарыкова.

Потом он опять читал ей книжки на переменах и угощал абрикосовой заваркой. Люська не напоминала о письме и об отце, а Вовка Чарыков и вовсе забыл этот разговор, просто так ведь сказал, чтоб отвязаться.

Как-то раз Люська выхватила из рук Чарыкова книжку, которую он ей читал, и громко заплакала. Так сильно заплакала, что прибежали учителя из учительской. Люська, увидев их, стала вдобавок рвать книжку в клочья.

– Что случилось? – ласково спросила географичка и погладила девочку по голове. – Кто тебя обидел?

Люська извернулась и укусила милосердную руку. Кровь закапала. Все, кто вокруг стоял, притихли.

– Звереныш! – воскликнула побледневшая учительница, за сердце схватилась. – Вот она, генная память! Государство вас кормит, одевает, обувает…

– Люся… Чего ты вдруг? – растерялся Вовка Чарыков.

– Бежим отсюда! – крикнула девочка и потащила оторопевшего восьмиклассника на улицу.

Холодно уже было, октябрь на дворе. Он накинул на Люськины плечи свой пиджак.

– Библиотечную книжку разорвала. Блоха, что ль, за пупок укусила? Чего на людей бросаешься? – Он обнял Люську и хотел сказать что-то еще, но, почувствовав, как вздрагивает худенькое плечико под ладонью, передумал.

Люська вскоре успокоилась. Подняла кленовый лист, посмотрела на желтые клены и вздохнула:

– Ты мне не читай книжек, где «мама дочку умывает, наряжает, в цирк ведет…» Какой он – цирк? Там звери живут в клетках?

– Звери живут в зоопарках и на воле, а в цирке они работают… А ты правда стихи сочиняешь? – спросил Чарыков, чтоб отвлечь внимание Люськи от разорванной книжки о цирке.

– Сказал отцу, чтоб письмо мне прислал? Врал?

– Это ты брось – всем не верить. Напишет, когда время будет. Он же разведчик у тебя.

Он вспомнил свою мать, ее ответы на вопрос, который сейчас мучает теперь уже не Чарыкова, а Люську.

– У разведчиков со временем туго. Сама понимаешь, сложная работа, – врал он, словно кто-то за язык тянул.