Чтение онлайн

В командировке была одна любопытная деталь. За три месяца, заполненных встречами, лекциями, опытами, Николай Александрович ухитрился послать домой 365 писем и открыток, не считая бандеролей с книгами и каталогами научных приборов, фотоаппаратов и фотопринадлежностей, проспектами автомобильных фирм и пароходных компаний. Кроме того, Николай Александрович взял с собою кинокамеру «Патэ-Бэби», прозванную «бэбкой», и неустанно снимал всю дорогу.

Первые дни в Париже оказались вынужденно пустыми. Бернштейн просто не знал, что такое «каникулы по-французски». Это значит, что никого в нужных тебе учреждениях застать нельзя. Все или вернулись из отпусков, но не приступили к делам или еще находились где-нибудь в пути.

Николай Александрович занялся изучением Парижа.

«И повсюду, где могу, пускаю «бэбку», чтобы он, чертенок, запоминал побольше, чтобы потом мог все это вам пересказать». Он снимает быт и повседневную жизнь города, улиц, больших и малых, блистательную Плас де ля Конкорд и провинциальную Рю Де Пасси... «Венера Милосская не выигрывает от личного знакомства. Она почтенная, по ассоциациям, да затем и красива очень, но, на мой вкус, и московская копия не хуже. А зато от Леонардо у меня захватило дух, да так, что я потом уже ни на что не мог смотреть. Никак этого не ожидал...»

Но вот наконец вынужденный «антракт» кончился. И как только он прослышал, что ученые мужи заняли свои места в кабинетах и лабораториях, отправился в институт Марея вместе со своей объемистой «визитной карточкой» — атласом.

Атлас произвел настолько большое впечатление на одного из ведущих сотрудников института — Бюлля, что тот заявил:

— Мне очень бы хотелось стать сотрудником вашей лаборатории, если бы это не было так далеко.

Если учесть, что институт Марея был тогда на Западе крупнейшим учреждением, занимающимся изучением движений человека, а сам Бюлль в свое время ассистировал у Марея, занимался проблемами скоростной киносъемки для исследования движений, то даже шутливое желание работать у Николая Александровича выражало чрезвычайно высокую оценку работ лабораторий, которыми тот руководил в Москве.

Встречи следуют одна за другой. Особенно важной и интересной была беседа с Полем Ланжевеном. Основатель оригинальной школы физики и химии, впоследствии герой французского Сопротивления, руководитель общества друзей СССР, он являлся в то время одним из виднейших теоретиков, влияние которого во многих областях физики было весьма значительно не только во Франции, но и во всем мире. Поэтому вполне понятно, что его мнение о методике, принципах расчета, которые применял Н. А. Бернштейн в работе, были очень интересны.

И вот... «утром я поехал к старцу Ланжевену на прием. Живет он при институте на улице Воклен, директором которого состоит. Старец был очень внимателен и мил. Я не стеснялся его и поэтому очень свободно выложил ему по-французски все. что мне нужно было. Показал атлас, в котором он, как физик, быстро сориентировался, а затем рассказал ему о трудностях (принципиальных), которые встречаются у нас на пути математического анализа и интерпретации. Он очень быстро и верно понимает, что ему говоришь... но, как и следовало ожидать, по этой чисто теоретической части он не сделал мне никаких указаний (невозможно с одного раза). Зато, что уж очень важно, и возражений не сделал, все одобрил, все принял... Мы проболтали с Ланжевеном около часа, даже больше: он разрешил прямо ему писать в случае серьезных трудностей, очень одобрил всю нашу деятельность вообще («даже если пока не удается дать теорию и формулы, собирайте и уточняйте, насколько возможно, опытный материал») и дал принципиальное согласие прийти на мой доклад, если сможет».

Н. А. Бернштейна, по всей видимости, беспокоила справедливость и допустимость его чисто физических выкладок, связанных с техникой обработки материалов и особенно с вычислением ускорений и мышечных моментов. Ведь он довольно основательно механизировал весь процесс, применив сложную систему номограмм, графиков и т. п. Все это нуждалось если не в уточнении, то уж непременно в подтверждении. Потому он и обратился к одному из самых авторитетных ученых своего времени.

В организации доклада Н. А. Бернштейна принял участие ряд ученых, в том числе управляющий Институтом прикладной психологии и психиатрической профилактики профессор Тулуз, профессор этого же института А. Ложье (специалист по проблемам утомления и восстановления нервно-мышечной системы человека при длительной работе).

Уже при первом посещении этого института Н. А. Бернштейну не пришлось долго представляться. «Оказалось, что здесь меня и обо мне знают и главная моя математическая слава «мудреного физиолога» сюда дошла. А Ложье повел меня к старому классику Тулузу. В очень изящном и комфортабельном кабинете сего мудреца не оказалось, и Ложье пошел его искать. Вернулся, ведя с собой старого плюгавого Плюшкина в каком-то засаленном шлафроке и шапчонке. Это был не водопроводчик, а сам Тулуз. По-моему, он уже дряхлый, но мы с ним все-таки чуточку поговорили и условились, что я сделаю в их аудитории публичный доклад на тему о биомеханическом методе и его применениях. Доклад будет 31 октября, утром. О докладе будет оповещено в газетах, разосланы приглашения, вывешаны объявления в Сорбонне и Консерватории — одним словом, шик!»

Несмотря на столь бодрый и храбрый тон писем, Николай Александрович все-таки волновался. За три дня до лекции повез в институт чемоданы с аппаратурой, чтобы заранее все подготовить. И вот уж в письме, отправленном за два дня до доклада, с удивлением и радостью пишет:

«Можете меня поздравить: заражение произошло. Здесь устраивается циклографический кабинет». И он просит Т. С. Попову срочно выслать по одному экземпляру еще находившихся в рукописи глав «Руководства».

«Возможно, мне придется из-за этого застрять лишний день-два в Париже, но вы понимаете — раз здешние «сотоварищи» хотят работать даже в праздник «Всех святых» (все равно, как бы мы на Пасху), то уж грех мне было бы не пойти им навстречу.

Ношусь с горделивыми мыслями и думаю, что если немцы примут меня так же, как приняли парижане, то, значит, моя поездка не пропадет даром. Тогда наша «экспансия» научная за границу будет обеспечена. И о нас будут хорошо знать».

Да, конечно, волновался Николай Александрович перед докладом. «Завтра мой доклад... что касается предмета, то вы сами понимаете, что меня не только что разбудить среди ночи, но, кажется, вытащить из воды или из землетрясения, и я начну, как ни в чем не бывало, докладывать о циклографии, но я не совсем был спокоен насчет языка...»

Однако же он выкроил время для беготни по институтам и лабораториям, для обучения сестер милосердия «шить шлейки» и кроить обтюраторы, для того, чтобы отправиться в музей Истории техники, подробнее познакомиться с фотоотделом и с международной выставкой коллекции первых аэропланов.

Но вот наступило 31 октября. Предоставим же самому Н. А. Бернштейну подробно рассказать о событиях этого дня.

«Разбудили меня сегодня ранехонько, в половине восьмого. Я не спеша встал (а выспался хорошо и снов никаких не видел) и оделся в свою визитку. Воображаете: черная, обшитая шелковой тесьмой, черный жилет, белая сорочка, стоячий воротник и серые полосатые брюки — как на картинке. Франт франтом.