Чтение онлайн

Женщина в пальто быстро курит.

— Я, Щербицкая, не кончал актерских факультетов… и тем не менее знаю, как должна ходить женщина. Ну-ка, милочка, пройдитесь-ка.

— Ой, что вы, Николаевич! — говорит молодая голубая женщина, к которой обращены слова. — Я ведь не артистка, только два года в хореографическом кружке, в детстве, в Доме пионеров и…

— Пройдись, пройдись, милочка. Грация — натура настоящей женщины.

Молодая женщина одергивает голубую, туго натянутую кофту и медленно, старательно идет от красных кустов по аллее, высоко вскидывая длинные ноги и сильно раскачивая нижней красивой частью туловища.

Мужчина в черных очках срывается с места и бежит за нею. Женщина в разноцветном пальто смотрит на нее, двумя сжатыми пальцами подносит ко рту остаток сигареты и сильно затягивается.

— Видали, Щербицкая? — кричит мужчина в черных очках. Он стоит возле молодой женщины и похлопывает ее по синему, туго обтянутому заду. — А она ведь, Щербицкая, не профессиональная актриса. Ну-ка попробуйте теперь вы!

Женщина в пальто вертит в пальцах дымящийся окурок, смотрит на нарядные замшевые туфли мужчины и не двигается с места.

— Ну же, Щербицкая! — кричит мужчина в черных очках.

Женщина не двигается.

Пожилой в джинсах поднял глаза от муравья и не мигая смотрит на нее. Муравей тем временем с раскрытой ладони перебрался на высокую травинку.

— Это же просто, это же совсем просто, Щербицкая! — кричит мужчина в черных очках. — Смотрите на меня! — Он отходит от голубой женщины и идет по аллее к женщине в пальто, вытягивая пальцы ног в замшевых туфлях и подпрыгивая, словно танцуя. — Это же совсем просто, — говорит он, приблизившись к женщине и остановившись.

Она неподвижно смотрит на его туфли.

— Бросьте дуться, Щербицкая, — тихо говорит мужчина в черных очках, — бросьте дуться и пройдитесь по аллее. Просто пройдитесь по аллее. Так, как будто вас не снимают. Вообще-то вы милочка, Щербицкая. Я всегда это говорю. — Мужчина поднимает руку, чтобы похлопать женщину по щеке.

Женщина резко отстраняется от его руки и не мигая смотрит сквозь черные очки мужчины.

Мужчина быстро убирает руку в карман куртки и бежит к красным кустам. На ходу он подергивает плечами и бормочет:

— Гусыня, совершеннейшая гусыня, — и щеки его трясутся.

Оперевшись о руку подбежавшей к нему голубой женщины, он забирается на складной стул и кричит:

— Начали!!!

Женщина в пальто мгновенно приседает на месте, торопливо закапывает веткой в землю дымящийся окурок и быстро бежит вперед по аллее от красных кустов.

Пожилой в джинсах вскакивает с пригорка, не спуская глаз с бегущей женщины в пальто, подбегает к кинокамере и сгибается позади нее.

Молодая голубая женщина хватает с золотой травы черную дощечку, бежит, закрывает дощечкой кинообъектив и, изогнувшись, смотрит в черные очки мужчины. На дощечке мелом написано: «Докфильм. Мануфактура Трехгорки. Дубль 7».

— Мотор!!! — кричит мужчина в черных очках.

Молодая женщина громко хлопает планкой дощечки и отбегает от кинокамеры. По аллее ползет механическое мертвое стрекотание. С реки слышен плеск воды и веселый визг.

Женщина в длинном разноцветном пальто медленно идет по березовой аллее. Она ступает осторожно и напряженно, стараясь не сдвигать с места сухих разноцветных листьев, укрывших землю аллеи. Бледное лицо женщины влажно от пота. С высоких берез медленно и беззвучно падает на женщину редкий золотой дождь. Женщина улыбается. О чем думает она, улыбаясь так печально, так сокровенно?

— Гусыня, совершеннейшая гусыня! — несется по аллее мужской голос из красных кустов.

По всей лестнице было полутемно, тепло и тихо и сильно пахло кошачьей мочой. На площадке пятого этажа горела тусклая, вся в пыли, электрическая лампочка.

Не отнимая пальца от красной кнопки звонка, женщина приложила ухо к темной щели в двери. За дверью было тихо, из щели тепло дуло и пахло жареной колбасой.

Женщина спустилась во двор и посмотрела снизу на окна. Все окна пятого этажа были черными, стекла их поблескивали и казались мятыми и тонкими, как слюда. Темноту одного окна вдоль вспорола светящаяся красная щель.

То, что он не открывал двери, хотя и не спал так поздно, могло или совсем ничего не значить, а именно то, что он лежал на диване, курил и подбирал на гитаре чуть слышно, «чтобы не злить соседей, шепотом», как он говорил, «какую-нибудь застрявшую в башке мелодийку», а в звонок с красной кнопкой можно было звонить сколько и кому угодно, он просто не работал, или, и это скорее, он все еще сильно обижен на нее из-за субботы, хотя и в субботу, в день рождения Лины, едва она ступила утром в прихожую, мама спросила: «Ну где же опять твой знакомый, он как будто свободный художник, прятаться от родных своей избранницы входит, как видно, в его понимание личной свободы?» А Лина, подняв голову от очередной таблицы, графика или формулы, смотря по тому, что именно в тот момент расцвечивала на полу цветными карандашами, пока Поля накрывала праздничный стол к вечеру, сказала, конечно: «Оставь в покое, мама, их возвышенную любовь, он так любит ее, что жениться или не жениться на ней ему равнозначно, может и жениться, если ей так уж сильно захочется, правда? Ты ведь нам так говорила, правда? Просто он другой человек, мама, он полагает, что мы люди старомодные, следовательно — с предрассудками, и просто боится, что мы заставим их венчаться в церкви, с батюшкой и пред аналоем, а он хоть и свободный художник, но, я думаю, комсомолец, правда?» — и, усмехаясь, еще сильнее нажимала на цветные карандаши, обводя таблицы, формулы или графики к своей близкой защите.

Правда, уже с этой субботы, после того как она в середине этого бесконечного разговора схватила пальто и убежала домой, не сказав им ни слова, и вернулась только вечером, когда гости уже разошлись, мама наконец перестала задавать ей вопросы, а Лина стала шутить на эту тему короче, но все же хорошо, что отец перед смертью настоял, чтобы они разменяли свою огромную квартиру с тем, чтобы у нее была своя комната, отдельная от квартиры мамы и Лины.

Неужели отец все предвидел? Неужели они — ни мама, ни Лина, ни он, если сердится на нее с субботы, — не представляют, что будет, если и в самом деле привести его как-нибудь к ним даже на самый маленький званый вечер?

Что будет с ним, когда мама, краснея и заикаясь, представит его Николаю Николаевичу, папиному коллеге, профессору астрофизики, и его жене Елизавете Александровне, любительнице старинных вещей, старинных книг и старинных манер: «Знакомьтесь, давний поклонник моей младшенькой, ухаживал за нею еще до прискорбного ее замужества, отроческая привязанность, что называется. Молодой, подающий надежды артист. Недавно получил ангажемент из далекой провинции в наш город. Со дня на день начинает сниматься в заглавной роли в кинематографе. В каком кинофильме? О нет, названия еще не подобрали…»