Флорентийка
Шрифт:
Будучи весьма осторожным, Эстебан счел, что он уже достаточно видел и что пора ему возвратиться домой и предупредить хозяина о том, что происходит в городе, тем более что к кортежу Пиппы прибавился еще один человек, когда они вновь шли по мосту: фра Игнасио присоединился к старому Пацци и пошел рядом с ним, оживленно ему что-то рассказывая. Кастилец недолюбливал своего соотечественника, которого считал лживым, жестоким и коварным, в чем он и не ошибался. Сближение этих двух людей ему внушило сильное беспокойство…
Расталкивая локтями толпу, Эстебан отправился за своим мулом, к поклаже которого добавил еще сосуд с оливковым маслом, затем выпил, как всегда, стакан вина, чтобы не вызвать чьего-либо любопытства, и как можно быстрее покинул город, успев заметить при этом толпу, которая начала собираться перед дворцом Медичи и ужасно шумела, так как все говорили, одновременно размахивая при этом руками.
Возвратясь во Фьезоле, он застал Деметриоса в его кабинете, где тот аккуратно заворачивал несколько книг в куски ткани и складывал их в сундук. На столе, на куске замши были разложены по порядку тщательно начищенные хирургические инструменты: ланцеты, скальпели, хирургические иглы, пинцеты и прочее, которые следовали за врачом еще из Византии и которые он сумел сохранить, несмотря на все превратности его долгих путешествий. Рядом стояла старая кожаная сумка, в которой он обычно хранил их. Она была открыта.
Эстебан окинул все это быстрым взглядом:
– Хозяин, ты собираешься ехать?
– Надо всегда быть готовым к отъезду, мой мальчик. Но скажи мне, почему ты вернулся сегодня раньше обычного? Я вижу по твоему лицу, что ты хочешь мне что-то рассказать.
– Это правда, а также правда и то, что я очень обеспокоен.
Кастилец не был великим рассказчиком. В нескольких фразах он изложил все, что он видел и слышал, следя по лицу Деметриоса за тем, какое впечатление производили на грека его слова.
Но Деметриос, который закончил укладывать свой сундук, закрыл его и ограничился коротким:
– Ах!
Затем подошел к своим инструментам, тщательно вытер их, завернул в замшу и убрал все в сумку. Эстебан молча наблюдал за ним, догадываясь, что тот размышляет.
Через некоторое время Деметриос поднял глаза на него:
– Пойди приведи сюда донну Фьору! Она в саду кормит голубей…
Мгновение спустя вошла Фьора, хрупкая, в черно-белом одеянии. Беглянка из монастыря в грубом белом платье и веревочных сандалиях, юная гречанка в красной тунике и паж в зеленом костюме исчезли, чтобы уступить место этой молодой женщине в трауре с волосами, убранными в косы. Деметриос пожалел об этом, но ее светло-серые глаза оставались прежними, и грек знал, что они могли метать молнии и что за этой спокойной внешностью скрывались пламя горячего сердца и гордый и смелый характер.
За ней вошла Леонарда и встала у дверей, сложив руки на поясе, как это и полагается, когда сопровождаешь благородную даму. Деметриос испытал желание попросить ее оставить их одних, но подумал, что тогда он станет на путь соблюдения социальных условностей, которые его так сильно раздражали. К тому же Леонарда уже поднялась на эту галеру, подвластную всем ветрам и находящуюся постоянно под угрозой, на которой плыла ее воспитанница. Бесполезно было скрывать от нее что бы то ни было, тем более что слухи дойдут до нее очень быстро. Вслед за Леонардой вошел кастилец.
– Эстебан вернулся с обеспокоившими меня новостями. Тебе необходимо их услышать.
Выслушав Деметриоса, Фьора сохранила невозмутимость. Лишь упоминание об испанском монахе заставило ее нахмурить брови.
– Опять этот человек! – вздохнула она – Почему он так защищает Пацци? Вопреки всем и всему.
– Если он действительно тайный посланник папы Сикста IV, это объяснимо, так как тогда он одновременно является и посланником его фаворита Франческо Пацци… Я думаю, тебе это понятно?..
– Допустим! Но он один из этих фанатичных священников, которым дьявол мерещится повсюду. А стража должна была найти той ночью Иерониму в том состоянии, как мы ее оставили: голую, лежащую на сатанинском алтаре, измазанную жертвенной кровью, и на ней лежал труп убитого ребенка. Мне кажется, это должно было заинтересовать фра Игнасио в первую очередь. И, однако, Эстебан видел, как он дружески разговаривал с Джакопо Пацци.
– Совершенно по-дружески, – эхом отозвался Эстебан.
– Ты права, это странно! – сказал Деметриос и повернулся к слуге. – Кстати, ты не упомянул, что в городе говорят об аресте донны Иеронимы?
Кастилец покачал головой с непослушными волосами.
– Я ничего не слышал. Когда я приехал на рынок, кругом только и говорили о том, что вытащили из воды тело ее сына…
– Странно! Это должно было взбудоражить город. А монах за такое дело должен был требовать головы всех членов семьи… а он дружески разговаривал с патриархом? Трудно объяснить это. Надо все узнать! Седлай мула, Эстебан!
– Куда ты хочешь ехать?
– К сеньору Лоренцо. Это с ним я договаривался о том, чтобы стража появилась на горе Чечери. Он, наверное, должен знать, что же произошло потом.
– Не ходи туда. Мне что-то подсказывает, что это для тебя опасно, – попросила встревоженная молодая женщина. – Сегодня у меня плохое предчувствие. Они взяли Пиппу. Бог один знает, что наговорит эта женщина!
– Она ничего не может сказать. Она видела только нищего…
– Обладавшего необыкновенной способностью. Ты уверен, что, когда человек просыпается от сна, который ты вызываешь, не остается совсем никаких воспоминаний? Вираго ловкая и хитрая. Чтобы спасти свою жизнь, она может сказать что угодно, может обвинить кого угодно…
– Или скажет, что она ничего не знает. Что молодой Пацци как вошел к ней, так и вышел…
– Может быть, но ясно одно: старый Джакопо знал все, и зачем его внук пошел в этот вечер к Пиппе, тоже знал. Останься, прошу тебя! Подождем немного! Может быть, Лоренцо сам сообщит новости…
Она дрожала, и ее волнение поразило Деметриоса. Эстебан поддержал Фьору:
– Она права, хозяин. Не будем торопиться, пусть закончится этот день и пройдет ночь. Завтра, если ты хочешь, я пойду в город, как только откроются городские ворота. Ты мог бы дать мне письмо для сеньора Лоренцо. Ты же никогда не позволял нетерпению овладеть тобой, я тебя не узнаю.