Флорентийка
Шрифт:
Монахини вновь собрались в часовне на последнюю вечернюю молитву. В келью неожиданно со свечой в руке вошла та же монахиня, что приходила утром. Она держала себя все так же высокомерно и холодно.
– Накрой голову покрывалом! – приказала она, показывая на белую материю, лежащую на кровати. – И следуй за мной!
– Куда мы идем?
– Увидишь! Советую тебе поубавить свою спесь! Там, куда я тебя веду, следует держать себя скромнее, нечего тебе быть такой самоуверенной и задирать нос!
– С самого детства меня учили высоко держать голову… при всех обстоятельствах! – возразила Фьора.
Монахиня пожала плечами, вышла из кельи и повернула в противоположную от часовни сторону. Фьора последовала за ней. Легкий ветерок колыхал пламя свечи. Впрочем, она была и не нужна: опустившаяся на землю ночь была достаточно светлой, и можно было свободно передвигаться по саду. Фьора с наслаждением вдыхала свежий воздух, но путь был недолгим.
Вскоре монахиня открыла низкую дверь и пропустила перед собой Фьору. Обе женщины оказались на пороге довольно большой комнаты со сводчатым потолком, опиравшимся на массивные круглые опоры. За столом, освещенным светильником с пятью свечами, неподвижно сидели двое в почти одинаковых черно-белых одеждах: мать Маддалена и испанский монах из монастыря Сан-Марко – фра Игнасио Ортега.
– Спасибо, сестра Приска! – сказала настоятельница. – А ты, Фьора, подойди сюда! Преподобный брат Игнасио, присутствующий здесь, хочет задать тебе несколько вопросов. Отвечая ему, не забывай, что он посланец нашего святейшего отца папы Сикста, дай бог ему здоровья!
Фьора молча поклонилась. Что делает этот посланец папы в женском монастыре в столь поздний час? Она не понимала также, что он мог ей сказать, но, вспомнив, что это он предложил суд божий, она решила быть начеку.
– Ты хочешь по-прежнему называться Фьорой Бельтрами? – спросил монах, бросив взгляд на лежавшие перед ним бумаги.
– У меня никогда не было другого имени. Присутствующая здесь преподобная мать-настоятельница может это подтвердить: она меня знает давно.
– По-видимому, преподобная мать-настоятельница была введена тобою в заблуждение, впрочем, как и все остальные в этом городе. Ты не имеешь права носить это имя.
– Я имею право, и это право мне дано Сеньорией. Мой отец отдал туда бумагу о моем удочерении, где она была подписана еще раз.
– Но документ о твоем удочерении оказался фальшивым. Твой… отец умышленно обманул Сеньорию. В действительности ты дочь двух нечестивцев. По суду божьему они попали на самое дно ада.
– Господь справедлив. Я же… я думаю прежде всего о милосердии.
Голос Фьоры стал твердым, впрочем, держала она себя тоже весьма решительно. Подняв тяжелые веки, фра Игнасио посмотрел на Фьору в упор, будто он хотел взглядом принудить Фьору к подчинению. Она встретила этот взгляд мутных глаз и не опустила свои. Впалые щеки испанского монаха слегка порозовели.
– Удобная позиция! Ты боишься суда божьего? Однако ты легко согласилась на предстоящее тебе испытание?! Правда, ты была вынуждена это сделать… Не ты первая дала согласие на суд божий, а та, которую ты обвинила. Если она невиновна, а все указывает на то, что это действительно так, то ты умрешь. Ты не боишься смерти?
– Я солгу, если скажу, что я не боюсь ее. Мне семнадцать лет, преподобный отец… Но если я права, я не умру. Наоборот, умрет Иеронима. Вот у нее и надо бы спросить, почему она так легко дала свое согласие…
– Да потому, что ее совесть так же чиста, как и ее душа, – воскликнула мать Маддалена, – и потому, что ее вера в бога безгранична! Я не уверена, что то же самое можно сказать о тебе!
Подняв руку в умиротворяющем жесте, фра Игнасио пресек речь настоятельницы.
– Мы увидим все это позже. Кто твой исповедник?
Фьора заколебалась. Она исповедовалась довольно редко, то у кюре Санта-Тринита, то у главы прихода Ор-Сан-Микеле и не могла сказать, кому она отдает предпочтение. Все зависело от ее настроения. Она не совершила большого греха, и ей совсем не нравилось делиться своими самыми сокровенными мыслями с почти незнакомым человеком. Фьора честно призналась, что у нее два исповедника, и сразу поняла, что она просто шокировала фра Игнасио. Он сморщил свой хищный нос.
– Как? У тебя нет своего духовника?
– Я всегда полагалась на мудрость и честность своего отца. Он был моим духовником…
– Человек, умевший так ловко лгать? – с сарказмом спросил священник. – Он, конечно, не настаивал, чтобы ты была ближе к церкви. Сразу после твоего рождения тебя надо было отдать на попечение церкви. Ты должна была, воспитываясь в монастырской строгости, искупить свое преступное зачатие и тяжкий грех, совершенный твоими родителями. Крещения недостаточно для очищения…
– Мой отец не считал, что я должна так оплатить то, чего не совершила. Он хотел, чтобы я чувствовала себя такой же, как и все дети. Он хотел меня видеть счастливой…
– Наверное, потому, – прервала Фьору мать Маддалена, – он воспитал тебя на нечестивых книгах античных философов. Весь город заражен их учением, люди изучают их светские трактаты, занимаются искусством, устраивают праздники, предаются наслаждению вместо того, чтобы служить господу.
– Дорогая сестра, папа знает об этом, и это его очень беспокоит. Духовный беспорядок во Флоренции доставляет ему немалые огорчения, тем более что пагубный пример идет сверху. Братья Медичи ни во что не ставят христианскую веру и женскую честь. Прелюбодеяние, распутство поощряются при их дворе. Они приблизили к себе мелких людей, провинциалов и отправили в ссылку, на смерть, отдалили от себя тех, кто с незапамятных времен способствовал приумножению богатства и славы города… Но господь их не забывает!
Фьора с ужасом смотрела на монаха, который пришел в настоящее исступление. Он устремил свой взор вверх, будто ждал, что свод разверзнется и небесная кара падет на землю. Выпрямившись во весь рост и оперевшись руками о стол, монах в фанатичном экстазе дошел до крика, выплескивая свою лютую ненависть к Медичи…
– Вы думаете, что настанет день, когда антихрист оставит нас в покое? – спросила со слезами на глазах мать Маддалена.
Фра Игнасио вдруг вернулся на землю. Он вытер пот, обильно выступивший на его голом черепе.