Флейтист
Шрифт:
В момент апофеоза гнусного представления Котька собрался уходить и внезапно встал. Я же не успел подняться и остался стоять перед ним на четвереньках. Машетта захохотала. Я вскочил и бросился на нее с кулаками. Она увернулась и прыгнула в шкаф, запершись изнутри. А Котька ушел, вежливо попрощавшись. Тогда я начал колотить по шкафу и кричать, как дед Каширин: "Эх, вы-и-и-и!" Машетта страшно хохотала, а Дзанни преспокойно играл на рояле элегический вальс, и за это его хотелось убить...
А ночью пришли гости, вернее, гость, Шишляев - мой ужасный наперсник. Я дул во флейту, и она выла совсем страшно, дико. "Восхитительно!" восклицал Дзанни. "О, йес, очень!" - мямлил Шишляев, с подобострастием глядя на него. Я дунул так, - что закололо в ушах. "Нет, вы узнаете? спросил Дзанни.
– Это Моцарт, ария Папагено".
– "Точно", - кивнул Шишляев. Я снова дунул. "Впрочем, нет, это скорее Глюк", - сказал Дзанни. "Натуральный он", - выкатив глаза, поддакнул Шишляев. "А может, это "Наш паровоз, вперед лети"?" - предположил Дзанни. "О! Я то же самое хотел сказать!" - обрадовался Шишляев.
И я не выдержал и, крикнув: "Паскуда!", хватил Шишляева флейтой по ненавистной башке. Ночной концерт кончился позорно - Шишляев бежал, а я еще долго истерически плакал и требовал к себе жалости, и кричал, что все кругом подлецы и притворщики, и обвинял Дзанни в лицемерной дружбе с подонками... Я даже плюнул в него, правда, символически, и тут же со сладостным ужасом зажмурился, ожидая, наконец, побоев... Дрянь, распоясавшаяся дрянь. А Котьку жалко и стыдно за все.
...Из-вест-ный всем я пти-це-лов...
Было это в три часа ночи. Дзанни после скандала с Шишляевым велел мне одеться и взять с собой флейту. Мы пришли в цирк. Я ждал, что сейчас, здесь, на пустой арене он и расправится со мною за все, но вышло по-другому.
Дзанни посадил меня рядом с собой на барьер. Я осмелился взглянуть в лицо учителя, и оно меня несказанно удивило - ни гнева, ни усмешки, этой ласковой, пугающей усмешки. Лицо Дзанни было торжественно и печально.
– Что с вами?
– вырвалось у меня.
– Друг мой, - промолвил он, - я вызвал тебя для того, чтобы открыть мой план в отношении твоей судьбы.
Я понурился. Он неожиданно погладил меня по голове и спросил:
– Как ты думаешь, к чему я готовлю тебя столько лет?
Я неловко пожал плечами.
– Наверно, я буду клоуном?
Он хитро покачал головой.
– "Человек без костей"?
Снова отрицательный кивок.
– "Человек-лягушка"?
Дзанни засмеялся. Я не знал, что думать, и робко предположил:
– "Человек без нервов"?
Он рассмеялся.
– Неужели антипод?
– совсем угас я.
Антиподисты мне не нравились. Казалось унизительным ногами подбрасывать различные предметы. Это умел делать даже медведь.
– Мне кажется, я не ошибся, выбрав тебя, - задумчиво сказал Дзанни и встал.
– Сейчас мы с тобой поднимемся наверх, под купол, и будем обозревать пустую церковь с высоты. Тебе нравится высота?
Высоты я боялся. Цирк сверху, с крошечной площадки, на которую мы взобрались, казался враждебным, как разверстая хищная пасть. Дзанни подвел меня к самому краю площадки. Я закричал и вцепился в него. Господи, неужели он хочет сбросить меня вниз?!
– Нет, друг мой, - успокоил учитель.
– Я просто желаю, чтобы ты почувствовал, в какой стихии тебе придется жить.
– Ни за что! Лучше убейте!
– заорал я, вырываясь.
– Лучше антипод, лучше что угодно, хоть униформистом!
– Ага! Значит, ты согласен стать обыкновенной лицемерной знаменитостью, согласен жить среди презираемых тобою людей и пресмыкаться перед ними за их дрянные аплодисменты. Ты согласен жить, требуя какой-то свободы, а на самом деле бояться ее, как проказы. Ну что ж, желания твои сбудутся: ты станешь добропорядочным народным артистом, о котором после смерти никто не вспомнит. Ты пошляк, мио каро, и ты трус, мелкий и ничтожный.
– Но что же делать?!!
– Довериться мне.
Он тихонько потянул меня за руку, я вывернулся, сел на корточки и обхватил голову руками.
– У меня в глазах муть... все кружится...
– Это не аргументы, а смехи какие-то!
– разгневался Дзанни и, схватив меня за плечи, подтолкнул к краю площадки.
Я дернулся, но Дзанни вдруг отпустил меня. В ужасе, как за спасательный круг, я ухватился за протянутую флейту.
– Играй!
– крикнул Дзанни.
– Играй гамму!
Дрожащие звуки легко и слабо, как пушинки, полетели в воздухе. Я играл и играл, пока Дзанни не шепнул мне:
– Вот он, смотри...
Я увидел тонкий серебристый луч, протянувшийся от моих ног надо всей ареной к далекому узенькому оконцу. Я опустил флейту. Луч не исчез, но задрожал. Я заиграл вновь - он замер.
Дзанни толкнул меня в спину:
– Иди вперед, мальчик! Не оглядывайся!
Я завороженно шагнул в пустоту. В тот миг черная птица из детских снов покинула меня - я выпал из-под ее крыла, родившись во второй раз под хриплые страшные заклинания Дзанни и веселую скороговорку флейты!
– ...И-и-звест-ный все-ем я пти-це-ло-о-в...
Баста, баста! Это я остановил воспоминания, прогнал их. Развращенный лицедейством, я ловлю себя на том, что даже тайные мои мысли поверяю не себе самому, а каким-то неведомым зрителям. Что ж, да будет так. Переделать себя я не могу. Мой Пигмалион хорошо постарался. Итак-с, почтеннейшая публика, малиново-золотой занавес временно опускается. В антракте оркестр сыграет вам что-нибудь лирическое. Или нет, пусть выйдут слуги просцениума: две одинаковые маски, два Пьеро. Они появятся, щелкая семечки и продолжая начатый за сценой диалог.