Фирма
Шрифт:
— Ну, продолжай, Боря. Я слушаю.
— На чем мы остановились?
— На завещании.
— Понимаешь, Оля… Жили вы плохо, я это вижу. — Он посмотрел на Стадникову.
Оля стояла напротив, плечи ее были по-прежнему обнажены, халат едва прикрывал грудь.
— А то, что называется творческим наследием Васьки, — это сейчас стоит денег. Понимаешь?
— Чего же тут не понять?
— Вот. Но само по себе все это наследие — записи, тексты, а самое главное, авторские права на его произведения — ничего не стоит. Если его не взять и не оформить юридически…
— А что тут оформлять? Все права у меня. Кто будет что-то использовать — денежки в кассу. И все.
— Ты что, собираешься сама по всем концертам бегать и отслеживать, кто, где и сколько его песен поет и музыки играет?
— А ты хочешь на себя это взять?
— В общих чертах, да. И не только это. Я тебя, Оля, обеспечу до конца твоих дней.
— Приятно слышать. А больше ты ничего не хочешь мне сказать?
— Больше? Конкретизировать, что ли?
— Конкретизируй. Давай, Боря, конкретизируй. Ты ведь за этим сюда и приехал?
— Да. Если честно, то за этим. Потому что такие дела нужно делать быстро.
— Давай делать быстро. Мы люди взрослые, по-взрослому и будем конкретизировать.
Стадникова шагнула в сторону и обогнула стол. Высоко закинув ногу, она перешагнула через колени Гольцмана и уселась на них верхом, лицом к слегка оторопевшему Борису Дмитриевичу. Ольга положила руки ему на плечи, причем халат окончательно съехал с груди, и теперь торчащие вперед острые соски находились прямо у рта замершего в нерешительности и растерянности генерального продюсера процветающей фирмы «Норд».
— Давай, Боря, конкретизируй. Что же ты замолчал?
— Оля… ты… Это как-то, знаешь… Ты бы села нормально…
— Нормально? Хорошо.
Рука Стадниковой скользнула к ширинке Бориса Дмитриевича и, мгновенно расстегнув «молнию», вытащила на свет божий его напрягшийся, налитый темной, тяжелой кровью член.
— Нормально?
Олина рука массировала орудие Гольцмана, сжимала его, гладила пальцами головку.
— Ты меня, Боря, не бойся… Я просто свободу почувствовала сейчас. Никто не узнает. А этот твой Митя — я только завелась, а он уже захрапел… Хилый он у тебя. Гони ты его в шею, я уже говорила. А мы с тобой… мы с тобой такие дела можем делать, все утрутся! Возьмешь меня к себе на фирму, я тебе так работу поставлю — все строиться в ряд будут.
«А ведь и в самом деле, никто не узнает, — подумал Гольцман. — Как в песне поется: „Если женщина просит…“ Только вот, не была бы она больна. Времени нет по врачам бегать. Да и желания — ну ни малейшего».
— Боря, у меня мужика почти три года не было… Ну что ты, что ты? Чего ты боишься?
Гольцман почувствовал, как Стадникова насаживается на его член, и подался ей навстречу.
«Ладно. Если и правда, что, кроме Митьки, у нее никого не было, тогда, если заболею, будет с кого спрашивать. В таком случае я его сам раком поставлю, гаденыша этакого…»
Митя проснулся от телефонного звонка. К его удивлению, несмотря на то, что воспоминания о вчерашнем дне обрывались в ресторане «Крепость», куда, после обильного, может быть, чуть более обильного, чем того требовала ситуация, возлияния в гостинице «Россия», он привез московскую группу на обед, голова не болела и чувствовал он себя вполне сносно.
К телефону подходить не хотелось.
«В ресторане тоже что-то пили, но и, вполне определенно, ели».
Митя помнил, как хвалил мясо, крича, что такого мяса он не ел даже в Америке, не то что в какой-то там Москве. Мол, мясо в «Крепости» — всем мясам мясо.
«Ели, точно. А если ели, значит, не сильно пьяные были. Хотя, с другой стороны, ничего не помню… Как только домой добрался…»
Митя был раздет, лежал в собственной постели под одеялом.
Это хороший признак. Вообще говоря, то, что он не избит, не изувечен, не заблеван (Митя на всякий случай понюхал руки — они ничем не пахли, и ладони были чисты), то, что проснулся дома, а не в милиции, не в луже под забором, — это уже говорит о многом. О многом хорошем. Значит, не терял головы. Ну, если и терял, то не совсем, не окончательно.
Телефон продолжал звонить.
Митя поднялся — в голове даже не кольнуло, — прошелся по комнате в поисках трубки и вышел на кухню.
Трубка лежала на столе. Рядом стояли початая бутылка водки, пепельница с окурками и две пустые рюмки.
«Вот те на, — удивился Матвеев. — Значит, я и дома еще с кем-то пил?»
— Алё, — сказал он, поднеся трубку к уху.
— Давай, Матвеев, на работу, — услышал он голос шефа. — Хватит валяться. Жду тебя через полчаса.
В трубке раздались короткие гудки.
«Что-то он суров.
– Митя положил трубку на стол, посмотрел на водку, взял бутылку и убрал ее в холодильник. — Не будем дразнить гусей. Приедем на службу трезвыми. Черт, да ведь машина-то моя возле дома Стадниковой осталась. Надо сейчас же заехать, забрать».
«Опель» Матвеева стоял на том самом месте, где он оставил его позавчера.
Митя, всю дорогу ожидавший, что не увидит своей машины, почувствовал огромное облегчение, сел за руль и понесся в офис «Норда».
В полчаса Матвеев, конечно, не уложился, но, когда он появился в кабинете Гольцмана, тот не сделал ему выговора за опоздание, а просто кивнул — «садись, мол». Митя устроился на диване и выжидающе посмотрел на шефа.
— Что скажешь? — спросил Гольцман.
— В смысле? Насчет чего?
— Как концерт прошел?
— Концерт? Да я, в общем… Вы же сказали — встретить, накормить. Я все сделал.
— Да?
— Конечно.
— Отвечаешь?
— Абсолютно.
Сейчас, когда Митя более или менее сосредоточился, он отчетливо вспомнил, как встречал группу на вокзале, как они ехали в гостиницу… В памяти всплывали отдельные эпизоды питья в гостинице, фрагменты интерьера ресторана «Крепость».
— Встретил, накормил, все в порядке.