Фирма
Шрифт:
— Ничего не надо. Твое слово, Боря, сказанное лично мне, — этого вполне достаточно. Ты же знаешь наши правила.
— Знаю, знаю. Я за базар всегда отвечал.
— Вот и чудно. Значит, вводишь Кропалева в правление своего фонда. Все права на публикации — диски, кассеты, видео — всех твоих артистов передаешь нам. И ты в доле. Всего-то делов!
— Да… Всего делов.
«Разберемся, — думал Гольцман. — Эти бандиты еще не представляют, с кем связались. Мы еще повоюем. Посмотрим, чья возьмет».
— Ну, где Рената-то? Будем концерт начинать, или как? Я твои условия принимаю, теперь давай выполняй мои.
— Будет тебе Рената, все тебе будет.
Игнат вытащил из кармана телефон и набрал номер.
— Шурик? Зайди в гримерочку к Ренате, будь другом.
Гольцман усмехнулся.
— Ты чего? — спросил Игнат, отключив телефон.
— Так, ничего. Интересно на его рожу блядскую посмотреть.
— Зачем же так? Он, Боря, такой же, как ты. Человек дела, я имею в виду. Ты же понимаешь, что без нас вы бы все равно на настоящий уровень не вышли.
— Это почему же?
— А потому, что все производство в наших руках. Вы ни хера не сделаете сами. Мэрия, не мэрия, это все на бумаге хорошо. И на митингах. А заводы, на которых диски штампуются, — заводы-то под нами стоят. Так что давайте все решим миром. Иначе просто в трубу вылетите.
В гримерку вошел Шурик.
— Добрый день, — сказал он Гольцману и, протягивая руку, шагнул к дивану, на котором сидел его прежний начальник.
Гольцман хотел было послать предателя, обматерить, выпустить пар, но вместо этого привстал и пожал протянутую ему ладонь.
— Здорово, Шурик. Давно не виделись.
— Да, Борис Дмитриевич, давно.
— Вот как все славно, — заметил Игнат, растянув рот в широкой и искренней улыбке. — Все просто замечательно. Друзья встречаются вновь.
— Да, — сказал Гольцман, пристально глядя в глаза Шурика. — И, думаю, мы сработаемся.
— Сработаемся, Борис Дмитриевич, — ответил Шурик очень серьезно. — Конечно, сработаемся. Где наша не пропадала?
Тон Александра Михайловича сказал Гольцману очень много. И то, что он прочитал в глазах Рябого, ему очень понравилось. Не собирался сдаваться Александр Михайлович. Не собирался под бандитов ложиться. А значит, и вправду поборются они еще, повоюют. Хорошо, что они с Рябым снова оказались в одной связке. Михалыч — мужик ушлый… Да и он, Гольцман, тоже не лопух.
«Разберемся, — подумал Борис Дмитриевич. — Время все расставит на свои места».
— Ну, зови Ренату свою, — заметил Игнат, обращаясь к Шурику. — Пора начинать.
— Ты с билетами разобрался? — спросил Рябой.
— Все схвачено. Я команду дал, ревизия уехала. Заплатили уже кому надо. Можно музыку играть. Давай, Шурик, не тяни, зрители ждут, волнуются.
— А чего мне давать? — Шурик вытащил свой телефон. — Она уже на сцене.
Он потыкал пальцем в кнопки, поднес трубку к уху:
— Рената, деточка, можно начинать. Все улажено. С богом!
Дверь гримерки снова открылась, и в комнату вошел Митя Матвеев.
— О! Еще один старый знакомый, — промычал Гольцман. — Что скажешь, господин Матвеев? Ты теперь самостоятельный продюсер у нас, да? Хотя, кажется, твое присутствие здесь говорит об обратном…
— Правильно говорит, — кивнул Игнат. — Правильно. Иди сюда Митя. Что там у тебя стряслось?
Митя подошел к Игнату и сказал ему несколько слов на ухо.
— Так… — Бандит покачал головой. — Давай после концерта своих девчонок ко мне. Они и отвезут.
— Они? — Митя развел руки в стороны. — А это не…
— Нормально. Все будет путем. Дуй на сцену. Начинаем.
Зазвонил телефон Мони.
— Да? — Администратор приник ухом к трубке. — Что? Как? Гоните ее на хуй! Этого еще не хватало! Берите за шкирку и домой, в больницу, куда угодно! Только чтобы здесь ее не было!
Моня еще что-то злобно прошипел и отключил телефон.
— Что такое? — спросил Гольцман, почуяв недоброе.
— Да Стадникова заявилась. В хламину пьяная. Скандалить начала, денег требовать. Орала, что концерт сорвет.
— Пьяная? — Гольцман пристально посмотрел на Митю. — Она же закодирована. Она… Ты, что ли, щенок, ее подбил? А? Говори, пацан! Ты ее спровоцировал?
— Почему вы на меня-то? — смущенно отводя глаза в сторону, попытался отбиться Митя, но Гольцман вскочил, бросился к Матвееву, схватил его за отвороты пиджака.
— Говори, падла! Твоя работа?
— Подумаешь, выпили вчера… Большое дело!… От этого еще никто не умирал…
— Ну, ты и гондон, — сказал Гольцман, убирая руки с пиджака Матвеева. — Ну и гондон…
— Боря, — тихо сказал Шурик, — ты успокойся. Может, оно и к лучшему?
— Я вот тоже так подумал, — быстро, словно оправдываясь, сказал Митя. — А то она лезет не в свое дело… Орет, скандалит… Дела все запутывает… Пусть уж себе дома квасит по-тихому…
Гольцман хотел сказать, какой Митя на самом деле подонок, какая он мразь, что он его больше видеть не хочет и требует, чтобы тот убрался с глаз долой, что все, кто его окружают, — мерзавцы и что он еще постоит за себя, но вдруг в бок словно воткнулся невидимый раскаленный металлический штырь, пронзил Бориса Дмитриевича насквозь и стал медленно поворачиваться, разрывая внутренности, перемалывая кости и вытягивая из его тела последние силы.
Лицо Гольцмана побелело, колени подогнулись, и Борис Дмитриевич, схватившись за бок, неловко повалился на ковер.
Яша Куманский, президент акционерного общества «Объектив», вышел на сцену. В возглавляемое им общество входили десяток самых «желтых» и, соответственно, самых покупаемых и высокотиражных петербургских газет, несколько журналов, видеостудия, а также несколько рекламных агентств.
— Сегодняшний фестиваль, — сказал Яша, — это в какой-то степени знаковое событие. Все вы знаете, что он посвящен памяти нашего замечательного земляка, Василия Лекова. И нам очень приятно, что в зале столько юных лиц, столько молодых людей, воспитанных на прекрасной музыке этого удивительного артиста. Но это не все, друзья мои. Сегодняшний концерт, как вы знаете, благотворительный, и все ваши любимые артисты, в первую очередь, Рената…