Чтение онлайн

— Не такой уж я и старый! — обиделся Царевич.

— Я про себя, — пояснила жаба. — Ну, и долго ты будешь на меня пялиться? Или не знаешь обычаев? Ох уж эта молодежь!.. Подсказываю: целовать меня надобно. С любовью, от чистого сердца. И не с тем выражением лица, что у тебя сейчас проступило.

— Не царское это дело — лягушек целовать, — заявил Царевич, поднимаясь с корточек. — Дурак, давай!

Его спутник и тезка (а также незаконный брат по волшебной рыбе, которую съела не только Василиса Премудрая, но также и Марья-Молочница) вздохнул и попятился. Дураком он был только по батюшке. Целовать земноводное — не хотел.

— На дыбу пойдешь, — устало сказал Царевич. Видно было, что разговор этот случается уже не в первый раз и Дурака стращания незаконного брата впечатляют все меньше и меньше. — А поцелуешь — озолочу.

— Министром сделаешь?

— Сделаю. Внешних сношений.

Насчет сношений Дурак не был уверен, словечко вызывало смутные подозрения, но он решил не привередничать, потребовал только:

— Поклянись.

— Эй-эй! — встряла жаба. — Хочу заметить… — Ее отвлекла пролетавшая мимо стрекоза, которая была машинально подбита языком и схрумкана. — Хочу заметить, — продолжила наконец жаба, — что целовать меня кому попало не стоит. Опасно для жизни.

— Рассказывай, — протянул Царевич. — Учти, я в своей семье лжи не потерплю. Мне нужна жена честная, не обманщица.

— Это кто обманщица?! Я ж, наоборот, — предупреждаю!

Если нет в ком истинно царского происхождения, волшебство не сработает.

И она между делом схарчила еще одного комара.

Иван-Дурак вопросительно посмотрел на Ивана-Царевича: мол, какие будут указания?

— Целуй, — решительно велел тот. — Там разберемся.

— Я проте!.. — Жаба оказалась недостаточно прыткой и не успела ускакать. Иван-Дурак, придав лицу торжественное (как на похоронах) выражение, припал к будущей царевне губами. «Заодно проверю, правду ли батька говорили, когда пьяный бывали».

«Врали», — понял Дурак. Не превращалась ни в кого жаба, так и сидела на ладони, дышала горлом часто-часто и глаза пучила с перепугу. День у нее сегодня выдался — не дай бог никому: сперва чуть не пристрелили, теперь целоваться лезут без серьезных намерений.

«Ну и ладно, — подумал Иван-Дурак, выпуская ее на кочку. — И хорошо, что батька выдумывали все».

— Тьфу! — в два голоса воскликнули жаба и Царевич. Последний добавил раздумчиво:

— Неужели просто говорящая?..

— Дурак! — возмутилась жаба.

— Ась? — наклонился к ней Дурак.

Жаба слизнула из воздуха еще одного комара и заявила довольным тоном:

— Я предупреждала! — И с уважением на Дурака зыркнула. — Учти, — сказала Царевичу, — я тут долго рассиживаться не собираюсь, у меня времени мало и вообще. Будешь целовать — целуй, нет — проваливай. Брезгует он, понимаешь…

— Не брезгую! — покраснел Царевич. — Я… Сейчас, я…

«Нецелованный, — поняла жаба. — Это хорошо. Если б еще и впрямь чистокровным оказался… Нынче царицы ой какие непостоянные!»

Тем временем ее снова подняли высоко-высоко над кочкой и всерьез-таки намеревались облобызать. Правда, над радостным выражением лица Царевичу еще было работать и работать, но это ничего, дело наживное. Да и понять его можно было…

— Получилось! — прошептал Иван-Дурак. — Ишь!..

— А ты думал, что? — хмыкнула она. — Волшебство — это тебе не просто так! Ну-тка, помоги ему из кафтана выпутаться. Кстати, одежду можешь себе оставить. Скажешь царю…

— Придумаю, что сказать, — отмахнулся Иван. — А что, правда мы с ним так похожи?

— Как две капли воды.

— То-то батя матушку подозревали…

— Ну, батя твой и впрямь дураком был, если о таких вещах трепался. А ты помалкивай! Ладно, ступай себе с богом. Переодеться не забудь, как из лесу станешь выходить, а все свое в трясине утопи или сожги. Справишься с новой жизнью-то?

— Я — да. А как же он?

— И он справится. Не первый, чай, да и не последний. Проверено. Ну, иди.

Она посидела, глядя вслед Дураку, потом перевела взгляд на своего суженого. «Все ж не так одиноко заживу, будет теперь с кем словом перемолвиться».

А тут и Иван-Царевич пришел в себя. Возмутился было: «Что случи?!.» — да не договорил.

Отвлекся, чтобы сбить языком пролетавшего мимо комара.

Когда у Бориса возникали проблемы, он отправлялся к фонтану, чтобы немного поразмышлять. Сейчас у него как раз были некоторые затруднения. После окончания вечерних занятий по астральной проекции он неторопливо побрел по центральной аллее Академии мимо низких глинобитных домиков с красными черепичными крышами, которые придавали местности староиспанский колорит, к кирпичным зданиям колониальной архитектуры на окраине Седоны, штат Аризона.

Борис был высоким четырнадцатилетним пареньком с резкими чертами лица и копной соломенных волос, унаследованных от русских родителей. Ссутулившись и сунув руки в карманы штанов, он задумчиво шаркал своими «доками мартинсами» — подарком Билла Фрелича, своего соседа по комнате в кампусе. За спиной у него висел рюкзак, в который были сложены пара учебников, экстрасенсорный детектор, складной нож со множеством инструментов и несколько других предметов, совершенно необходимых подростку на улице.

Было бы неплохо, если бы Билл сейчас оказался здесь. Этот невозмутимый флегматик с Восточного побережья всегда действовал успокаивающе на легковозбудимую натуру Бориса. Но Билла не было. Он уехал утром, сразу после занятий по пиромантии, улетел домой в Бостон, чтобы провести праздники с семьей. Он обещал Борису привезти из дому саламандру — настоящий огненный элементаль. Его семья держала несколько саламандр в огороженном сеткой саду позади дома. Борису очень хотелось поиграть с саламандрой, но в настоящий момент его друг был далеко.