FANтастика
Шрифт:
Я тоже смотрел — и думал, что корабль этот похож скорее на каракатицу. Каракатицы гипнотизируют своими переливами глупых крабов в космической черноте моря…
Он шел ровным курсом, на постоянной скорости. Я мог бы долго глазеть на него, прижавшись лбом к холодному стеклу панорамы. С утра меня лихорадило, теперь — бросало в жар, и стоять так было очень приятно.
Рядом разговаривали.
— Право, Андрюша, кому сейчас нужны детские врачи? Вот если бы ты умел лечить люэс…
Господин в рыжем пиджаке стонал и фыркал, чтобы не рассмеяться в голос. Он был полный, каравайно-румяный. На его щеках дрожали слезы, как подвески на люстре.
Острил его собеседник, майор из инженерных. Этот стоял лицом к панораме, заложив руки за спину, и косил в сторону пиджака вылинявшим глазом.
Их спутница молчала — изредка усмехалась. Ей не исполнилось и тридцати. Впрочем, бледность, искусанные губы и густые тени у ресниц старили ее.
На палубе было, как в оранжерее, где цветы и яркие птицы, — жарко, но она зябла, куталась в шаль. Так бывает от долгой бессонницы. Сосредоточенность ее казалась пустой. С таким видом люди повторяют про себя таблицу Пифагора, чтобы не думать о плохом.
Я уже видел этих троих прежде — у ресторана и на прогулочных палубах. Успел даже заметить: подобно трем точкам в пространстве, они образовывали собственную плоскость и не смешивались с прочей публикой даже в толчее.
Вокруг ходили, жестикулировали, смеялись, пестрели нарядной одеждой. Восклицали преувеличенно бодро. Из динамиков выскакивала музыка, заряженная нервной веселостью. Синкопы кололи, как серебряные иглы.
В салоне настраивались оркестранты, и похмельному трубачу казалось, что мундштук его инструмента оклеен наждаком.
В предбаннике у кухни старший буфетчик придирчиво ощупывал официантку — а вдруг эти обжоры отщипнули от нее кусочек? Официантка сплетничала. Она говорила, что капитан пьян уже сорок часов и что это ужас что такое. Она говорила без умолку, потому что буфетчик ей не нравился.
В медицинском отсеке доктор утешал старушку. На столике лежала мертвая морская свинка, опоясанная голубой лентой. Месяц назад на фронте убили двух старушкиных внуков, а сейчас вот еще и свинка умерла…
И всюду прыгающая музыка.
— Если бы ты, Андрюша, выучился на хирурга, то теперь выписывал бы свидетельства о грыжах. Хорошая грыжа стоит денег, — острил инженерный майор.
Румяный господин смеялся.
Женщина хотела что-то сказать, но передумала и отвернулась.
В этот момент военный корабль расцветился, сделался еще игрушечнее. От него отделился маленький бутончик и стал расти, догоняя нас. Потом бутончик развернулся в лиловую злую астру, и ее щупальца-лепестки опутали панораму.
Лайнер затрясло. Казалось, огромная собака ухватила его, будто крысу, и пытается задушить. Люди на палубе кричали растерянно и сердито. Так и кричат на чужих собак.
Музыка заткнулась, и теперь вместо нее скучный голос бормотал: «Сохраняйте спокойствие, сохраняйте спок…»
Палуба ходила волнами. Где-то в недрах лайнера родился жуткий металлический вопль, от которого у всех разом заныли зубы.
Толпа слепилась в тысяченожку, и та сразу принялась отплясывать «летку-енку» с дьявольским воодушевлением.
«Сохраняйте спокой…»
Тысяченожка ярилась.
Заряд разорвался слишком далеко, чтобы повредить нам, но тысяченожка вполне могла и сама уничтожить лайнер: обрушить палубу или прорвать обшивку, как бумагу, — так казалось. Из ее чрева женские голоса звали детей, а отдельный мужской напевно стонал: «А-а, ах!»
«…те спокойствие…»
Совсем юный штурман, с подрисованными усиками, нарядный, как конфета, ловко ввинтился в людскую гущу. На него сразу насел какой-то толстый, с потной губой, и поймал его за рукава кителя. Штурман освободился и, застенчиво улыбаясь, ударил. Толстый исчез.
Сохраняя улыбку, штурман подхватил под локти двух очень полных дам разом и мгновенно помог им выбраться.
Штурману ассистировали стюарды, сноровистые, как мураши. Тысяченожка скоро расторглась и утекла по галереям с палубы долой. На ковролине остались сверкать запонки и растоптанные стекла от очков.
Трое рядом со мной вели себя достойно, на свой лад. Румяный господин и женщина, зажмурившись очень похоже, держались за поручень, а инженерный майор с бывалым видом балансировал на расставленных ногах.
— Какого черта они делают? — сердился румяный, — Это же наш эсминец! Из эскадры Гурова!
— Это не эсминец, а линкор, — сказал инженерный майор. Ему хотелось сплюнуть на палубу, однако он удержался.
Линкор выпустил второй заряд. Он разорвался еще дальше от нас, чем первый. После этого корабль отвалился в сторону и быстро исчез.
— Да какая разница — линкор, шменкор… — сказал румяный с облегчением. — Это же хулиганство!
— Я бы на их месте тоже пальнул, — пожал плечами майор. — И очень просто. Как не пальнуть? Они воюют, гибнут, а тут — шампанское, джазик…
— Что ты говоришь! Вот х-хамы…
— А… будет тебе!
— Если бы вы знали, как вы мне надоели, — сказала женщина бесцветным голосом. — Уж так надоели, что сил моих нет…
И она ушла. Шаль соскользнула с одного ее плеча и держалась за другое бахромой, будто пальцами.
Когда она уходила, музыка на опустевшей палубе снова запрыгала. Женщина не обернулась.
Мужчины смотрели ей вслед.
Через полчаса я встретил ее в буфете.
Людей вокруг было много, и все делали вид, что недавний обстрел — только забавное приключение. О нем даже не говорили. Впрочем, от пережитого волнения у посетителей буфета был хороший аппетит. Они без конца ели пирожные.
— …Я предпочитаю солнечные очки от Кеплера…
— …Но стриптиз танцевать уже давно не умеют…