Фабрикант
Шрифт:
И он действительно хватился головой о поваленный ствол дерева.
«Ишь проклятый, – завистливо подумал Маргаритов. – Без приемов работает. Как бог на душу положит!»
– Сумасшедший! – вскричала женщина. – Вы себе голову разобьете!
– И разобью, – вдохновенно-упрямо сказал Пампухов.
– Смотрите, какое красное пятно на виске…
– И пусть. Любите меня?
– Не знаю, – нерешительно сказала женщина. – Я, кажется, вообще не могу любить.
– Пусть я подохну, – простонал Пампухов.
Он задыхался от гнева и муки. Поглядел на женщину воспаленными глазами, схватил себя за воротник и бешено дернул. Воротник затрещал, галстук лопнул и безжизненно свис на сторону.
– Что вы делаете, дикарь? Ведь вам придется возвращаться домой.
– Пусть! – прохрипел бедный Пампухов. – Пусть! Любишь меня? Скажи…
– Не знаю… Зачем вы меня на «ты» называете?
– О ччерт! Придешь сегодня ночью к мостику?
– Не делайте моей руке больно… Не знаю, может быть.
– Нет, скажи наверное…
– Наверное сказать никогда нельзя… А вдруг умру.
– О бож-же! – заревел Пампухов. – Она меня не любит! Она мной играет! Пропадай все.
Он схватил свою трость, в ярости переломил ее пополам и, отбросив далеко от себя обе половинки, убежал в лес.
– Пампухов, – крикнула дачница. – Вернитесь! Пампу-уухов! Где вы, сумасшедший! Сережа-а! Ну, вернись, ну, я тебя люблю. Я пошутила!
Очевидно, сумасбродный Пампухов был далеко, потому что не отозвался на этот ласковый призыв. Дачница села на поваленное дерево и, подперев подбородок рукой, стала смотреть затуманенным слезой взором в ту сторону, куда умчался неистовый Пампухов.
Подождав немного, Маргаритов засвистел песню и смело направился к дачнице, обойдя ее с другой стороны.
– Ай, кто тут?!
– Это я, – сказал, раскланиваясь, Маргаритов. – Позвольте представиться, Маргаритов. Бродя по лесу, услышал женский крик и, думая, что кому-нибудь нужна помощь, поспешил сюда.
– А вы слышали, – смущенно спросила дачница, – что я кричала?
– Странно, но мне показалось, что женский голос кричит знакомое имя – Пампухов!
– А вы его… знаете?
– Сережу Пампухова? Как самого себя. Страшный ловелас.
– Ну что вы!
– А ей-богу. Наверное, уже успел признаться вам в любви…
– Почему вы думаете?
– Таков его характер. У него есть и система своя. Да вот, например: говорил он вам, что он дикарь и делает что хочет и что женщина может поступать тоже как хочет: или ответить на поцелуй, или ударить ножом.
– Нет, не ножом, а хлыстом или револьвером.
– Ну, все равно.
Он оглядел дачницу и спросил небрежно деловым тоном:
– Голову разбивал?
– Что-о?
– Голову. У него такая система: после дикаря биться головой обо что-нибудь.
Дачница вскочила.
– Послушайте! Неужели он притворялся? А я-то, глупая…
– Да, он ловко это проделывает.
– Но ведь он не шутя бился головой. У него было тут красное пятно…
– Сударыня! Это делается очень просто: он ловко хлопает ладонью о дерево, а потом уже головой бьется о руку. Получается сильный звук, а не больно.
– А красное пятно?!
– Вы обращали когда-нибудь внимание на отворот его пиджака? Нет? Обратите. У него на всякий случай за отворотом нашит кусок коленкора с намазанной на него красной гримировальной краской. Ударившись головой о руку, этот продувной парень хватается за отворот и, намазав палец краской, переносит ее на лицо. Поняли?
– Боже, какая гадость…
– Да уж… Хорошего мало. Воротничок рвал?
– Рвал…
– С галстуком?
– Д…да…
– У него две дюжины старых воротничков с собой из города привезены. Для подобных случаев. Как только воротничок у него забахромится – сейчас же откладывает. «Э, – говорит, – это мне для свиданья еще пригодится». А галстуки у него специально так сделаны, что не рвутся, а просто сзади расстегиваются.
– О боже, боже!.. Какие мы, женщины, дуры.
– Ну почему же уж и дуры?! Просто вы так благородны, что не замечаете этих ухищрений. Палку ломал?
– Ломал.
Маргаритов задумчиво покачал головой.
– Новый прием. Перед отъездом он у разносчика купил десяток палок за пять рублей. «На что тебе, – спрашиваю я, – эта дрянь?» Смеется. «В лом, – говорит, – покупаю для некоторых случаев».
– Но объясните мне, зачем же он так поступает?
– Зачем? Потому что он на любовь смотрит как фабрикант на свое производство. Если бы у него был один роман, а то ведь он завязывает сразу десять. А для такого обширного производства требуется уже штамп, раньше какой-нибудь Бенвенуто Челлини трудился над одним бокалом или ларчиком целый год, и это было подлинное художественное произведение; а теперь на берлинских фабриках делают эти вещи по тысяче в день. Ясно, что все они делаются одним и тем же способом, штампуются на один фасон. Так и ваш Пампухов. Зная вообще его прием, его фабричную марку, я всегда могу по ней предсказать весь процесс его оптовой работы.
– Какая гадость! Какая трясина! О, если он мне только встретится… У меня голова болит. Не проводите ли вы меня домой?
– С удовольствием. Но знаете что? Не лучше ли нам пойти посидеть немного у моря? Море так успокаивает. Там стоишь лицом к лицу с неведомым. С тем, кто шелестит изумрудом соленых волн, темной хвоей мрачных сосен…
– Как вы хорошо говорите!.. Пойдемте!
– Неведомый всюду. Сейчас он глядит из ваших темных глаз… Какая у вас теплая, ласковая рука! Положите ее мне на голову. А голову положите к себе на колени… Вот так. Чувствуешь себя маленьким-маленьким мальчиком. Убаюкайте меня. О, как хорошо!.. Я вижу звезды… Твоя и моя… Космос…
– Дорогой мой мальчик…
– Ну, еще! Еще поцелуй меня. Две пылинки космоса… среди миллиона… билли… биллиарда пылинок…