Эй, прячьтесь!
Шрифт:
– Всем нам будет наука… – еще раз пробормотал Мудрик и снова углубился в книгу.
Гедрюс почувствовал себя неуютно, закрыл улей и посмотрел на солнце. Поскорей бы пробило двенадцать!
Двенадцать пробило раньше, чем Гедрюс управился с делами. Ему еще оставалось подать завтрак соне Расяле, а чего она не съест – отнести курам и Кудлатику. Надо было нарвать свекольной ботвы и подбросить в корыто свиньям, привязать на другом месте выгона корову, начистить на обед картошки и снять с веревки белье, – но только если начнет моросить.
Небо заволакивали тучи, и Гедрюс, долго не ожидая, стащил с веревки белье, упросил Расяле начистить картошки, а сам помчался к волшебному колодцу.
Когда-то здесь была усадьба. Судя по каменному фундаменту, посреди сада стоял просторный дом, в шесть комнат, с террасой. В саду росли не только фруктовые деревья, но и серебристые ели, туи, высоченные тополи. Но в войну людей не стало, избу снесли, яблони перемерзли, и остался только глубокий колодец, несколько вишен, которые каждый год обрывали дети со всей деревни; туи, обломанные для кладбищенских венков, прибывшие издалека серебристые ели и красавцы тополи, пустившие побеги у самой земли.
Януте он увидел еще издали – она умостилась на верхушке тощей вишенки, стараясь достать последние, изъеденные осами, ягодки.
– Ты совсем как белка! – похвалил Гедрюс, с завистью глядя на ее ковбойские джинсы. – У колодца была?
– Была, – ответила она. – А ты насочинял. Он совсем не отвечает, как ты говорил.
– Да, – согласился Гедрюс. – Он не всегда и не каждому отвечает… Сейчас попробуем вместе!
Януте выплюнула косточки, одна из которых угодила Гедрюсу за шиворот, не торопясь, слезла с дерева, отряхивая испачканные джинсы, и пошла за Гедрюсом к позеленевшему срубу.
В жутковатой глубине, как живой, сверкнул водяной глаз. Гедрюс почему-то застеснялся крикнуть имя Януте и, наклонясь, укнул:
– У!
– У! – ответил колодец.
– Ну-у… – разочарованно протянула Януте. – А ты говорил – и длинные слова, даже несколько слов повторяет…
– Януте! – расхрабрившись, крикнул Гедрюс.
– …уте! – откликнулось в глубине.
– Гед-рюс вру-нишка! Гед-рюс вру-нишка! – запела в колодец Януте.
– …нишка, нишка, – подтвердил колодец.
– Вот видишь! – обрадовался Гедрюс. Он откашлялся, чтоб голос звучал басовитей, попросил Януте подержать его за ремень и, перевесившись через край сруба, заревел:
– Януте!
– Януте… – ответил колодец.
– Ты… – продолжал Гедрюс.
– …Ты…
– Очень, очень!
– …чень, чень… – гремело в колодце.
– Хорошая! – кое-как закончил он.
– …ошая!.. – откликнулся водяной глаз, и в тот же миг что-то булькнуло.
– Очки уронил… – как о большом несчастье сообщил Гедрюс.
– Что ж теперь будет? Ты, правда, без них не видишь?
– Вижу, но… Ты понимаешь, я гнома поймал! А теперь все…
– Ну так пойдем, покажешь. Почему все?
– Без очков ты его не увидишь, вот и все…
– Он такой малюсенький?
– Он не малюсенький, – все мрачнел Гедрюс. – Понимаешь, тут такое дело… Эти гномы любому не показываются. Нужны особые очки…
– Ну, знаешь!.. Все-то ты врешь.
– Честное слово! – бил себя в грудь Гедрюс. – Увидеть, может, и не увидишь, но хоть услышишь, как я с ним разговариваю. Пошли, а?
И он повел сомневающуюся Януте на свой хутор.
Возможно, Мудрик и не стал счастливее от того, что весь свой век корпел над книгами, но знания, которые он почерпнул, помогали ему одолевать страх и никогда не лишаться присутствия духа. И на веселом пиру весны, и в мрачную осеннюю слякоть ученый был одинаково невозмутим. Вот и теперь, угодив в ловушку, Мудрик ничуть не растерялся…
«Если б я растерялся, – трезво рассудил узник, – то мне от этого было бы только хуже…» Он огляделся, поискал, нет ли какой-нибудь дыры или щели. Вроде не видать… Какого-нибудь инструмента, чтоб продолбить стенку улья, тоже нет. Что же остается делать? Ждать товарищей и, не тратя зря время, читать свою книгу. Вот, пожалуй, и все.
Нет, не все. «Мудрик, поразмысли!..» – сказал себе ученый и принялся мыслить.
В улье были еще мышь, несколько личинок моли и толстая, упитанная гусеница, полосатая, как кошачий хвост, с черными, красными и желтыми ворсинками. Такой яркой расцветке самый что ни на есть полосатый позавидовал бы. Но гусеница была на диво унылой, она ползла по раме улья и все вздыхала:
– Умру… Вот чувствую, умру! Успеть бы напрясть себе ниток…
– Не умрешь, – уверял ее Мудрик, но гусеница не слышала. А если и услышала, не поверила бы.
– И покрывала уже не наткать… – стонала полосатая гусеница. – Вот обмотаюсь потеплее и умру. И вечный мне упокой… Аминь!
– Да, ты обмотаешься своими нитками и превратишься в кокон… За зиму ты вся переменишься, а летом твой шелковый кокон лопнет, и ты возродишься вновь. И станешь прекрасным мотыльком!
– Ах, конечно, все кончено… – хныкала гусеница.
Так и не успела листья на деревьях объесть, так и не успела…
«Ничего ты не знаешь! – думал Мудрик. – Тебя еще ждет удивительное лето, цветы, сладкий нектар и всевозможные приключения. Только взберись, глупышка, повыше, чтоб тебя мышь не достала. Ну, не ленись, работай, шевелись… И постарайся напрясть побольше ниток. Зима будет холодная – а улей пустой – хорошенько закутайся…»
И ученый снова уткнулся в толстую книгу, где как раз были описаны различные стадии развития животных – от яичек до мотылька. В один прекрасный день мотылек, быть может, опустится на щеку девочки, и ей приснится такой удивительный сон, что она не забудет его всю жизнь. А через много-много лет, когда эта девочка станет взрослой, этот мотылек и этот сон, быть может, согреют ее душу именно тогда, когда это тепло будет нужно еще кому-то…
«Все, что мы видим вокруг, – вычитал в своей книге Мудрик, – все, от песчинки, камешка до зеленого листа и от листка до мотылька, от мотылька до птицы, от птицы до лисы, льва, гнома и человека – все связано между собой, переплетено и все вместе греется в лучах одного солнышка. От песчинки и букашки до человека. Получается, что камешек и гора, карлик и великан – как бы братья. Соловей или Живилёк – не такая уж большая разница… Может быть, в замечательной книге удастся найти способ, как им, шестерым, вернуть в свой отряд самого маленького и самого любимого седьмого гномика?»