Чтение онлайн

— Бог упал! Бог упал только что! — расползается по толпе.

— Да чего разорались: «Упал, упал!»? — Старикашка какой-то, из русских людей, насквозь изъеденных скепсисом.— Бог давно уж упал, еще в тысяча девятьсот семнадцатом.

— Может, сбросили бога?

— А его еще в семнадцатом сбросили.— Старикашка не унимается, язвитель­но шамкает.

— Так другого же сбросили, нашего. А этот языческий...

— Греческий...

Пробираются сквозь толпу фургончики: «Скорая медицинская помощь». Их аж три, пробираются они с разных сторон. Ага, вот и знакомое: «Мосгаз. Аварий­ная». Красно-желтая будочка на колесах подкатила: по-нят-но!

Мне б уйти, но говорю же: нет сил. Пробираемся дальше, от Музея Ленина через площадь и — в сквер. Там толпа, но толкутся все-таки на аллейках, а газоны стараются не топтать, культурные стали.

Пробираемся, на ходу ловя реплики. Чего только тут не услышишь: и летающая тарелка пролетела над театром, по башке Аполлона задела, сковырнула с тележки, он и грохнулся вниз. И еще один старикан, серебристо-седенький, весь в медалях, из ветеранов, произносит очень отчетливо, будто приказ отдает: «Цэ-эр-у это все! Цэ-эр-у!» И по-сталински категорично: «Вредительство!»

— Чье вредительство? — из толпы, настороженно.

— А уж там разберутся, чье...

— Разберутся!

— Бог упал, сковырнулся!

Ох, не придушили бы Васю!

Осеняет: протискиваюсь к Марксу, к Карлуше. Не зря все-таки нас Леоныч терпеливо учил различать, где бронза да камень, где лабух. По известным теперь мне признакам безошибочно устанавливаю: наш брат. Да оно и так ясно: всенародный праздник, объекты, особенно в центре города, непременно должны подме­няться коллекторами — и Янкель-Свердлов, и Ванечка-Шрифт, Иван Федоров, первопечатник, и Железный Феликс, и Минин с Пожарским. А Карлушу, того уж и Бог им велел...

— Слушай, друг,— говорю я, почему-то стараясь не смотреть Карлуше в гла­за, глядя в сторону.— Я такой же, как ты. Из тридцать третьего. Мы с тобой понимаем, что тут к чему. Я протиснусь, пойду взгляну. А мальчишка со мной, сынок. Его Васей зовут, так ему ни к чему туда лезть. Я к тебе его подсажу, посидит он, а ты присмотри. В случае чего, сам знаешь, экстраординарные меры самообороны применять дозволяется.

И, набравшись смелости, на Маркса смотрю, поднимаю глаза. Он кивает едва заметно, улыбается. И чуть слышно, губами не шевеля:

— Лады,— говорит.

Васе:

— Ты, сынок, посиди с этим дедушкой, с Марксом, он хороший, детишек он любит. А я быстренько...

На глазах у сыночка слезы, но сдерживается, не хнычет:

— Пап, а ты не надолго?

— На минутку, сынок. — И подхватываю Васю, подсаживаю. Он цепляется за бороду Маркса. Ничего, не отвалится борода: гример свое дело знает. А Вася уж рядом с Марксом: сидит, ножонки в сандалиях свесил.

Я ввинчиваюсь в толпу. Прижали меня к пьедесталу Грозы-Островского; ничего, оттолкнулся и, глядь, я у цели. Но пока то да се, опоздал: санитары вталкивают в фургончик носилки, покрытые простынями. И срываются с места фургончики с ревом — туда, на Петровку. Дело ясное: на пересечении Петровки с Кузнецким мостом свернут вправо, рванут круто вверх и — к нам, в 33-й. Там своя медицина; да уж что теперь медицина!

Только лошадь-лошадка бьется на мостовой — аккурат у угловатого подъезда Центрального универмага (бывший Мюр-Мерилиз). Ах ты, бедная! Каурая, милая лошадь поднимает голову на тонкой шее, умоляюще лиловые очи — поводит ими. Ржать пытается, но из горла — только беспомощный хрип да фонтанчики темной-претемной крови.

«Мосгаз. Аварийная» подальше стала, у служебного входа в универмаг. На нее не обращают внимания. И смотрю, она тихо-тихо отчалила, туда же направи­лась, в глубь Петровки. Неужели успели — обернулись уже, заменили?

— Расходитесь, граждане! — дудит в мегафон подполковник милиции.— Расходитесь, прошу вас, не омрачайте друг другу всенародный праздник Победы! Сейчас скорая ветпомощь прибудет, заберет животное... Расходитесь!

— Конь о четырех ногах и то спотыкается! — понимающе гудит кто-то.

— Вот именно,— дружелюбно, по-домашнему подхватывает подполковник.— Был наряд конной милиции, конь споткнулся, упал, ничего не случилось особен­ного.

В подполковнике нетрудно узнать. Леонова нашего. Я протискиваюсь к нему и, опять же не глядя, в сторону:

— Кто упал?

Он старательно не узнает меня, отворачивается. Но я неотвязен:

— Вы мне только шепните, кто?

Он, не глядя на меня и делая вид, будто что-то регулирует в матюгальнике — в мегафоне:

— Сергей Викторович наш. А с ним... Не пойму, как она туда забралась, из ГУОХПАМОНа, Динара. Оба насмерть, летальный исход. Вы идите, после все расскажу...

Оттесняют меня двое безмолвных, в одинаковых серых нейлоновых курточках и в надвинутых на глаза шляпах. Шепчут мне:

— He положено!

Динара? Сергей?

Теперь, задним числом, иной раз и кажется мне: я что-то предвидел. Предчувствовал. И они, они оба тоже предчувствовали конец: припоминаю загадочные обмолвки, мимолетные взгляды, которыми они иногда обменивались. Впрочем, задним числом чего только не придумает человек!

Аполлон озарен снова вспыхнувшим светом. В темном небе шарят лучи прожекторов. Я у Маркса, уже, у Карлуши. Я с опаской и с недоверием взгляд бросаю наверх. Да, а все-таки в КГБ умеют работать: Аполлон на месте стоит, возвышается, и по левую руку его — полноценная лошадь. На всю эту группу навели лучи еще одного, дополнительного прожектора; и предстал Аполлон, как ему и положено, в лучах солнца.

— Папа, а ты уже пришел? — вопрошает Вася, сидя рядышком с дедом Карлушей. Я снимаю его:

— Хорошего,— говорю,— понемногу.

Из последних сил говорю: онемел почему-то. Но не следует показывать мальчику, как мне больно, как трудно мне.

У самого входа в метро — встреча.

— Здравствуйте,— почтительно улыбается Байрон.— С праздником вас!

— Байрон, милый,— хриплю я все еще не до конца оттаявшими губами,— Рад вас видеть, вас тоже с праздником, раз уж нам судьба такая выпала по праздникам друг с другом встречаться.