Евразия

Николай Огнев.

ЕВРАЗИЯ

Александр Македонянин устроил в Вавилоне символический брак Европы и Азии, но из этого ничего не вышло...

(Из растрепанного учебника географии).

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Фронт поручика Раздеришина.

1.

Встал передо мной Раздеришин, как всегда в своем синем казакине; золотые наплечники светятся-светятся; ты, - говорит, - ты-ты-ты, не-го-дяй; и, развернувшись костлявой ручищей, бац мне по морде; красные пятна пошли у меня по щеке, как тогда, за железкой у шулера Кротова. Сердце мое загорелось и прыг!.. Нет, железные обручи, - шалишь, не попрыгаешь. Тут офицерское слово мое рассердилось, вскочило и хвать за погон Раздеришина: - сам - негодяй, хулиган и мерзавец, и это известно бригадному-гадному! Так. Но позвольте, позвольте... Ехал-поехал бригадный мундир...

– Ваш-сок-родь! Бригадный командир, генерал Оптик, изволили приехать. Ваш-сок-родь?

Копоть по комнате ползает змеями; лампа темней фонаря; и во рту всевозможная дрянь; и все же - прощать Раздеришину.

– Прямо на фронт проехать изволили. А, ваш-сок-родь?! Дежурный писарь три раза прибегал...

Прапорщик Арбатов пружиной прыгнул с койки прямо на Федора, денщика; спросонья пхнул кулаком в живот - и Федор принял, как надо:

– Хы, ваш-сок-родь! Где, грит, дежурный офицер? Там, на фронте, тревога, что ль, какая...

– Воды!

– Пожалте, ваш-сок-родь!

– Давно бригадный приехал? Ф-фу, и холодна же, бестия!..

– Минут с пять, должно, сок-родь.

– Выдумает тоже, по ночам ездить...

– Та-ак точно, сок-родь. Люди спят...

– Ну, рассуждать еще! Шашку, револьвер.

– Пжалте, ваш-сок-родь.

Темное в карманном зеркальце прыгнуло лицо - чорт, побриться бы глаза, наверно, мутноваты после вчерашнего - офицер, офице-ер, про-из-ве-ден в офицеры, да-с, в офице-еры, и морду бить тому шпаку, который скажет: офицера.

– Позвольте доложить, ваше высокоблагородье. Четвертый раз телефон звонит. Бригадный командир изволил распорядиться всем дежурным офицерам прибыть на зеленую горку...

У писаря рожа в очках: шшшляпа фетровая, ин-тел-ли-гент: из студентов, наверно: нарочно без шапки пришел, чтобы честь не отдавать, сволочь какая...

– Командир полка приказал.

– Изволил приказать, а не приказал. Тты!

– Изволил приказать играть по всем ротам тревогу к атаке.

– Кого атакуем?
– точно так и надо, точно каждый день ночная атака.

– Обозначенного под литерой эн противника, ваше высокоблагородие.

– Стпай! Титуловать тебя не научили. Скажешь там вестовым, чтоб бежали по ротам насчет тревоги.

– Слушш-с, ваше высоко-бла-городие.

Нарочно растянул, мерзавец. Знает, что полагается титуловать по чину, а не по должности. Сволочь.

И зевая до боли, на ходу вдевая ремень под погон - никак не вдевается, окаянный.
– Арбатов мимо бараков по мерзлой земле в сладкий холодный воздух, - а рожки уже пели, должно быть, писарь по первому разу послал вестовых - в серую муть, - кой-где бегом, точно стегали по икрам.

– А Раздеришин? Сонная горечь во рту - ну, при чем офицерское слово? Странный сон; правда, Раздеришин - выскочка и подлиза; но никогда себе не позволит ни с того, ни с сего - по морде - тьфу, копоть во рту!
– с детства знаю Раздеришина - рожки-то, рожки заливаются, прелесть какая, ночная атака, - а в полку про него говорят: пьет, как мортира, в железку играет, как бог; ну, а все же, а все же - подлиза. Вот, про меня никто не может сказать, что подлиза. Сегодня в запасном, а завтра на фронте, и не на игрушечном фронте, а на самом, что ни на есть настоящем - со смертью, со смертью, да-с, чорт подери, в атаку, на пули, на пули, а не на облезлые манекены...

– Гоп, Арбатов!

– Тьфу, даже вздрогнул - вы тоже сегодня по полку, Махалин?

– Ну да. Выспаться, черти, не дают. Оптик, говорят, приехал?

– Да, наш полк идет в атаку

– А все Раздеришин. Придумал, чорт его дери, эту комедию с фронтом, Оптик и не дает покоя. Ведь, вы, Арбатов, кажется с детства Раздеришина знаете? Ну, как он?

– Выскочка.

– По-моему, демона из себя строит. От окопов отбояривается. А мы из-за него и бегай по ночам. Опять он вчера выиграл?

– Ну да, сорок пять рублей. Я не играл.

– Смотрите, смотрите, - ракета.

– Подумаешь, и вправду на фронте!

Голубая звезда торжественной маркизой в менуэте спускалась к глухой сырой земле. Бараки кончились, прапорщики Арбатов и Махалин вступили в полосу фронта поручика Раздеришина, за две тысячи верст от русско-германского фронта.

Должно быть, березовой почкой, должно быть, ландышем, должно быть, весной имеет свойство пахнуть восемнадцатилетняя девушка, только Валюська, садясь в поезд, заметила, что добро взял ее билет очкастый кондуктор, добро улыбнулся носильщик, валивший на полку страшно тяжелый чемодан лакированного господина, зато уж сам лакированный глянул совсем не добро, а сладко и масляно и полузакрыл, желая приласкаться, черные, смазанные жиром, глаза.

– Нет уж, не приласкаешься, нет, - строго решила Валюська, - слова не выжмешь, хоть изойди жиром.

И сказала ему глазами: прощай, до свидания, одним словом: я с вами незнакома, между нами все кончено, адью.

Потом поезд тронулся, Валюська прилипла к окну и с упоением принялась считать буквы и номера паровозов - так полагалось еще с третьего класса: кто больше запомнит паровозов (можно и трамвая, только паровозы реже встречаются, поэтому интересней), - тот паровозный царь. Да-да-да, паровозный царь.

И вот, не успела Валюська запомнить как следует новые, невиданные (обыкновенно бывает по две, а тут четыре) литеры БПВГ 45, на внушительном (они назывались американские) паровозе, как почуяла чью-то щупающую руку на своем колене. Валюська турникетом перевернулась кругом, и лак не успел даже отдернуть руку.

– Я вас не трогаю прошу меня не трогать, - быстро сказала Валюська без точек и запятых, хотя очень хорошо знала знаки препинания и считалась первой препинальницей еще с пятого класса.