Чтение онлайн

Оставшись в доме одна, Эллен разделась и вновь легла в постель; там и нашел ее Холленд вскорости после полудня. Это было настолько на нее не похоже, что Холленд присел рядом с дочерью, положил руку ей на лоб и принялся расспрашивать; она чуть кивала. Едва отец вскользь упомянул о еде, как девушка закрыла глаза.

Городской доктор был старым холостяком. В любое время дня и ночи он ходил в полотняном пиджаке в пятнах от чего-то съедобного, с рассеянно-усталым, в лучших традициях провинциальных докторов видом; ну да эта манера всем знакома, тут и пояснять нечего. Некогда он был хирургом в сиднейском госпитале святого Винсента и разъезжал на «ровере». А потом что-то стряслось — не то в госпитале, не то в его личной жизни. На этот счет все помалкивали, да только в Сидней он больше не возвращался. Ему по сей день снились кошмары. Порою аж с тротуара слышно было; но на следующее утро, совершая обход, доктор улыбался самой своей выверенной улыбкой. Он был учтив, обходителен, всегда ободряюще кивал. Частенько его приглашали к обеду, и — не важно, сколько бокалов он пропустил до того, — доктор закатывал рукава хирургического халата и нарезал жареное мясо так аккуратно и точно, что у сотрапезников просто дух захватывало.

Присев на кровать к Эллен, сей достойный человек потолковал немного о том о сем. Измерил девушке температуру, попросил высунуть язык.

Когда он впервые сюда приехал (поведал рассказчик), городишко, в сущности, почти и не отличался от сегодняшнего. После войны добавились две-три лишние вдовицы, вот и все. Одной из них, миссис Джесси Корк, приснился сон. Сон про дом, что доктор в ту пору себе строил. Однажды утром она, как была в пеньюаре, спозаранку заявилась в гостиницу и забарабанила к нему в дверь. Во сне Джесси Корк увидела, что дом следует передвинуть. По другую сторону холма ему больше посчастливится; так что она отправилась прямиком к доктору, чтобы об этом сообщить.

— Со снами всегда проблем не оберешься, — поведал доктор девушке. И добавил: — Кстати, а вы-то нормально высыпаетесь?

В первую очередь врачи учатся вовремя прикусывать язык, продолжал рассказчик. После недолгих проволочек дом был достроен. И очень скоро, когда доктора вызвали с неотложкой, в доме вспыхнул пожар, и особняк, и все, что в нем, сгорело дотла.

Если больной лучше не станет, сказал доктор Холленду, он снова заедет с утра пораньше.

Недавно в газетах появилось сообщение из Сантьяго под заголовком: «Второго шанса не дано».

«Чилийский полисмен, чудом спасшийся от смерти в прошлом году, когда пуля грабителя срикошетировала от ручки, торчащей в его нагрудном кармане, погиб при падении дерева на полицейскую машину. Гигантский эвкалипт, рухнувший в разгар грозы, смял и автомобиль, и находившегося в нем Гектора Сапа-та Куэваса». — Агентство «Рейтере».

С другой стороны, заметил рассказчик мимоходом, эвкалипты немало содействуют прогрессу и процветанию рода человеческого. Так что в общем и целом влияние эвкалипта оценивается как позитивное. В придачу к множеству железнодорожных шпал, открывающих доступ к дремотным континентам, в придачу к телеграфным столбам (эвкалипт разноцветный, Е.diversicolor) , что играют важную роль в передаче срочных деловых сообщений, равно как и глубоко личных посланий, можно составить целый каталог: тут и тележные оси из древесины железнокоров, и сваи для мостов и пристаней, что стоят по сей день, и столбы для серых стригален (которые дали шерсть, из которой пошили одежду, которая…), а также и кафедры для несения Слова Божьего по всему Новому Свету, спрос на которые едва ли меньше, чем на бильярдные столы; а еще из ярры делают серванты, хотите верьте, хотите нет, в коих сберегаются ошеломляющие свойства австралийских хереса и бренди, древесина с той же самой текстурой идет на сотни крышек для пианино — а сколько разнообразных удовольствий они сулят! — крепкие резные ножки и изголовья кроватей поддерживают матрасы, и подушки, и ласковый шепот во имя умножения рода человеческого; о да, ножки поведали бы не одну тайну, с улыбкой отмечал рассказчик. Целые леса ярры из Западной Австралии сплачиваются в шпунтованные полы танцзалов по всему миру; здесь-то историям раздолье — историям с началом, серединой и концом; иные леса постепенно переводятся на высокосортную бумагу (для печатания как художественных произведений, так и трудов по философии или медицине); из прямоволокнистых эвкалиптов делаются флагштоки и костыли, а еще деревья эти дают мед; некий мистер Рамель из штата Виктория здорово перепугал гаванцев в 1860-х годах, запатентовав «эвкалиптовые сигары» из листьев этого дерева; а говоря о продуктах незапатентованных, так есть еще всевозможные эвкалиптовые масла во внушительных бутылях и скляночках; утверждается — во всяком случае, так на них написано черным по белому, — будто масла эти излечивают или облегчают немало серьезных недугов, от тривиальной простуды до…

День за днем Эллен лежала в постели — и постепенно угасала.

Застыв совершенно неподвижно, она словно очищала себя от всех образных мыслей, особенно о ближайшем будущем, и плыла по течению незамутненной беспомощности, утопая в подушках и хлопчатобумажных простынях, мягких, как облака. Порой за окном раздавался хриплый плач вороны — под этот звук Эллен выросла и потому вообще его не замечала, — но сейчас он наигрубейшим образом язвил девушку, напоминая о точном ее местонахождении на иссушенных дорогах земли.

Так Эллен теряла ощущение времени, не замечая хода дней.

Мистер Грот расхаживал по дому на цыпочках, разговаривал громким шепотом и шляпу держал в руках, как будто больная уже умерла. Из уважения, либо по причине полной растерянности, он сбавил темп и теперь едва-едва полз, последние оставшиеся деревья идентифицируя, как говорится, в час по чайной ложке. В любом случае, Холленд мог уделять ему времени буквально чуть-чуть, не желая надолго оставлять свою единственную дочку. Эллен в жизни не выглядела такой бледной; о, эта бледная, крапчатая красота, возлежащая на подушках.

Вопреки всем ее надеждам на убаюкивающую пассивность, Эллен то и дело возвращалась к незнакомцу—к его рассказам, к их непринужденным прогулкам вдвоем от одного эвкалипта к другому.

«Эти деревья, — заметил молодой человек в самом начале, — неплохо бы снабдить табличками, ну, вроде как в зоопарках и ботанических садах делают. Чтобы на расстоянии двух шагов читались! Таким любая непогода нипочем! — Стоял он рядом с тонким и стройным эвкалиптом-пряхой (он же эвкалипт Перрина, Е.perriniana), точнехонько напротив лососевого эвкалипта у главных ворот. — Что скажешь?»

«По мне, так это называется носиться с никому не нужной ерундой точно с писаной торбой», — ответила тогда Эллен, возможно, чересчур поспешно.

Сейчас, у себя в спальне, девушка следила за движением широкой полосы света, что пролегала вдоль потолка, под углом падала на синие стены и сползала на пол (туфли девушки оставались в стороне, темные, бесформенные), а ближе к вечеру карабкалась едва ли не доверху по оклеенной обоями стене, пока не терялась в серых сумерках. Даже сюда, в ее комнату, вторгался эвкалипт: за окнами, выходящими на веранду, трепетал и переливался под ветром эвкалипт-фуксия; его мерцающие блики отделывали простыни кружевами и бросали в дрожь расчески, флакончики и чашечки на туалетном столике.

Зачины историй, вынесенные из глубины веков, странно успокаивали. Уж так за ним, за рассказчиком, повелось. «Жила-была у подножия темной горы старуха…» «С годами качество чудес пошло на убыль…»

«Одиннадцатого числа, ближе к ночи…» «Жил один человек, который…» Слыша эти древние сочетания слов, Эллен улыбалась про себя и возвращалась к деревьям — а там становилась задумчивой и принималась хмуриться: вот вам еще одна интерпретация дня, что сменяется вечером, а затем и ночью.

Замерев в неподвижности, Эллен пыталась расшифровать сам облик историй, даже контуры плантации обводила взглядом, а порою пыталась рассмотреть их с воздуха, вроде как аэроснимок, будто тем самым могла обнаружить в них скрытую логику.

Во многих историях речь шла о дочерях либо о женщинах, которым просто-таки необходим мужчина. Женщина встречает мужчину — и тут происходит какое-нибудь несчастье. Долго это не длится. Со всей определенностью историй про женщин было куда больше, чем историй про мужчин, в этом Эллен уже убедилась. Даже считать нет надобности. Дочь, как ни крути, так и не обретает независимое бытие. А вот отцы в мире историй занимают позицию сильную, непоколебимую. Во многих историях говорилось об отце либо о том, как он напрочь вычеркнул дочь из памяти; отсюда — нотка невыразимой грусти. Зачем незнакомец ей все это рассказывал? Женщины словно искали или ждали чего-то еще, чего-то, в сущности, неопределенного, но тем не менее иного, вроде как окончательного решения где-то в другом месте или с другим человеком — это Эллен поняла и признала сразу. Были женщины, ведомые собственным представлением о надежде. Таких Эллен не могла не уважать. Все они жили и действовали в некоем ореоле света, повиновались своим представлениям о верности чувству. Да, как правило, Эллен нравились женщины из рассказов незнакомца. Под эвкалиптом-пряхой он, помнится, засунув руки в карманы, повернулся к ней и молвил, прикрыв глаза от солнца: «У побережья штата Виктория жила жена смотрителя маяка; она пристрастилась запускать воздушных змеев. Совсем молоденькая, детей у них не было. Целыми неделями она никого, кроме мужа, не видела. Съестные припасы — муку, чай и сахар поднимали из крохотной темной лодчонки на веревке в плетеной корзине и втаскивали корзину через оконце. Муж был намного ее старше; от него, бывало, неделями слова не добьешься. Молодая женщина запускала змея со скал у основания маяка — и чувствовала себя счастливее, чем когда-либо. Однажды муж глянул вниз, накричал на нее, и она так испугалась, что упустила змея — змея, сделанного в форме горестного женского лица. Змей взвился в небо — и запутался в мачте проходящего корабля. Капитан был юн, только-только борода начала пробиваться. Это было его первое назначение…»