Евграфьев
Шрифт:
– Молодец, Леха, - одобрял Евграфьев, - хорошие подарки. Молодец! Дарить - это всегда приятно.
– Во-о-о!
– радовался Машталир и, переходя на шепот, с присвистом, говорил: - Знаете куда мы едем? Митреев движок загнать хочет. Из политотдела привезли. От самого полковника Бражника, который там партийным... этим... секретарем. Грит, чтобы за сто пятьдесят тыщ двинули. Митреев злой. Кто, грит, за такие деньги возьмет? Ему само больше семьдесят. А Бражник сто пятьдесят, и все. Ой, как Митреев ругался! Трубку бросил и так ругался! Я даже спрятался, а то запросто ударить мог. Он, грит, я все этим делаю, а они недовольные. А позавчера мы с Брусковым...
Евграфьев махал рукой.
– Хватит, Леха. Зачем мне это? Много знаешь - много печали. Главное ты не влипни с этой химией. А то влетишь куда-нибудь.
Машталир осекался. Шагал молча. Потом тоскливо говорил:
– Мне бы в батальон, товарищ лейтенант, чтобы на боевые. А то и медали нет. Как без нее домой? Вон хлопец Юрка Железнов, земляк мой, уже знак нагрудный получил. Грит, командир обещал к медали представить. Юрка бэтээрщиком. На все боевые ходит.
Евграфьев искоса смотрел на курносого Леху, такого нескладного в большой куртке, с пузырящимися над сапогами штанах, качал головой и откровенно признавался:
– Я бы сам отсюда ушел. Даже не за медалью.
Разговор затухал.
Хмурый, с вечно злым и недовольным лицом, майор Митреев вонзал в подошедших маленькие, утонувшие в круглых щеках глазки.
– Почему долго?
– и неясно было, к кому он так обращается: к Машталиру или к Евграфьеву.
– Мачта, к машине! Евграфьев, обслуживание техники, потом занятия, проконтролируете обед.
С лейтенантом командир вел себя подчеркнуто официально, тем самым устанавливая дистанцию, которую Евграфьеву преодолеть было не дано. Впрочем, лейтенант держался независимо, без ложного подобострастия и не выказывал желания уменьшить расстояние, разделяющее командира и подчиненного.
Это чрезвычайно бесило майора. "Умник" раздражал командира неимоверно. Митреев давно бы избавился от лейтенанта, если бы не был Евграфьев хорошим специалистом и работягой, каких поискать еще надо.
Лейтенант тащил на себе всю технику подразделения, в то время когда те, кому этим надлежало заниматься в первую очередь, постоянно шныряли по городу, выполняя "конфиденциональные" поручения высокого штабного начальства.
Поначалу Митреев хотел приблизить лейтенанта. Они даже водки выпили в один из вечеров после приезда Евграфьева в Афганистан.
Тогда майор долго наставлял новичка, учил специфике местной жизни и попутно пытался выведать, кто же так удачно впихнул Евграфьева на эту должность, где на самом деле скрывается "лапа" лейтенанта. Но так ничего и не разнюхал.
Некоторое время Митреев заигрывал с офицером, ожидая, что "лапа" проявится сама. Но она не подавала признаков жизни, а лейтенант оказался принципиальным и отказался ставить подпись под липовым актом о списании дизельной станции.
Митреев свернулся в клубок, спрятался и принялся ждать бури. Но сверху никакого отката не было, и майор начал давить лейтеху. Опять тишина. Тогда Митреев, уверив себя в ложности предыдущих опасений, стал вбивать Евграфьева в землю, отыгрываясь, наверное, за все предыдущие страхи.
Лейтенант молча выслушал майора, козырнул и пошел к машинам.
Прошло два дня.
Утром после завтрака в комнату влетел Ромкин и заорал: "Слышал!?"
Евграфьев с кровати поверх книги, которая краем упиралась в грудь, взглянул на прапорщика, раскрывшего рот и выкатившего глаза.
– Не слышал?!
– вновь закричал Ромкин, вплотную приближаясь к лейтенанту.
– Леху убили! Сегодня утром! Митреев дал машину начпроду с Баграма. Он товар ему должен был привезти. На машину повесили зеленые номера - под бачей закосить решили - и рано-рано по афганской дороге через Теплый стан в объезд нашего ка-пе-пе махнули в сторону Баграмского перекрестка. От Кабула недалеко отъехали. Километров десять, может быть. А из зеленки - молотьба. Дорога-то пустая! Кроме них - никого. Лехе в шею и грудь пули попали. А он все-равно машину к нашей заставе подогнать пытался. Не доехал метров триста. Заглох. Начпрод, пидар, сам выпрыгнул, на другую сторону дороги скатился и по канаве на карачках к заставе уполз. Леху бросил. Тот раненый. Вылезти не может. Духи всю кабину изрешетили.
– В Лехе двадцать пуль, - кричал, прыгая по комнате, Ромкин, с каждой секундой прибавляя подробностей, словно он сам все это время был в машине.
Книга, трепеща страницами, пролетела через комнату и врезалась в стену.
– Где Митреев?
– В штабе. Дело затирает. Леху на боевые пытается списать. Спасается, гад! Вот им их междусобойчики!
– злорадствовал Ромкин.
– Теперь - конец. Не отвертится.
– Отвертится!
– сказал Евграфьев.
– У него все кругом дружки. Где Леха?
– В центральном госпитале, в морге. Точно отвертится?
– переживал Ромкин.
– Не спишут?
– Да пошел ты..!
– впервые выругался Евграфьев и надел куртку.
Ромкин плюхнулся на кровать и обиженно поджал губы.
– В госпиталь поедешь?
– примирительно спросил Евграфьев.
Ромкин отрицательно покачал головой. Лейтенант достал из тумбочки деньги, сунул их в нагрудный карман и вышел из комнаты. Вернулся он под вечер.
На кровати лежал Ромкин. Рядом, на тумбочке, стоял перемотанный изолентой портативный магнитофон. "Над Баграмом дует ветер. Мы выходим на рассвете...
– выплевывал черный ящичек из себя.
– Развевая наши флаги до небес".
Евграфьев щелкнул кнопкой. Магнитофон замолк.
– Митреев где?
– В сто восьмидесятом. К Люське уехал.
– Вернется?
– Не знаю. Приказал баню топить. Бухала закупил. Париться будет. Отмазался Митрич. Брусков на орден Лехе пишет. Скатили Мачту на боевые. Начпрод в госпитале. Ни царапины нет, а завалился. Прячется, гад.
Скрипнули пружины. Евграфьев лег на кровать, закинул руки за голову.
– Видел?
– спросил Ромкин.
– Да.
– Как?
– Ужасно.
Евграфьев говорил нехотя, лениво, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном, никакого отношения ни к лейтенанту, ни к прапорщику не имеющем. Тишина была отвратительной, и Женя раньше времени заторопился на ужин.
– Кушать будешь?
Евграфьев по-прежнему молча глядел в потолок. Ромкин тихо прикрыл за собой дверь. Когда он вернулся, держа в руке два куска хлеба, между которыми виднелся темно-желтый кусок масла, Евграфьев все так же лежал на кровати. Женя положил хлеб на тумбочку лейтенанта.