Чтение онлайн

Он перешел к следующей картине, на которой застыла в своем мрачном полете крылатая этрусская богиня подземного мира Вант в окружении демонов, карликов и шутовски приплясывающих уродцев.

–  Вы чувствуете дыхание смерти?
– шепотом спросил Геннадий, наклоняясь к уху Анисима Витальевича.
– Оно витает среди этих образов, наполняя их потусторонней силой… А? Что вы на это скажете?

Чернов невольно отшатнулся. Посредник наводил на хозяина «Галереи» суеверный ужас: он сам казался одним из демонов, только одетым в дорогой костюм и причесанным в элитном парикмахерском салоне.

–  Чрезвычайно выразительная манера письма у господина Рогожина, - не поднимая глаз, подтвердил Анисим Витальевич.

–  Ну-ну, милейший… не пугайтесь, - успокоил его Геннадий.
– Вам еще не скоро предстоит услышать шелест крыльев богини Вант!

Так, переговариваясь, они подошли к центру экспозиции, где, затмевая всех и вся, сияла, царила «Нимфа» - прозрачные, печально-испуганные глаза девушки соперничали блеском с драгоценным ожерельем на длинной нежной шее; совершенная, светящаяся изнутри фигура изогнулась в изящном порыве, исполненном предсмертной истомы… Бог Аполлон, отвернувший от зрителей свое лицо, казался чудовищем, преследующим юную деву.

Изысканная античная эстетика была уравновешена некоторой грубоватостью и реалистичностью рисунка, насыщена острой сексуальностью, духом желания, насилия и страха. Пленительные и плавные линии тела нимфы, ее длинных струящихся волос, тонкого стана и стройных ног перетекали в линии высокой травы, доходящей ей до пояса, деревьев и кустов лавра, где надеялась укрыться беглянка. Они составляли разительный контраст темному, бугристому торсу Аполлона, его первозданной, дикой силе и мощи, непреодолимому напору, несущему любовь и гибель.

Выдержка изменила Геннадию, он вздрогнул и застыл как вкопанный, уставившись на «Нимфу».

–  А… почему я раньше не видел этой картины?
– спросил он, когда к нему вернулся дар речи.

Господину Чернову пришла в голову избитая фраза: «Красота - великая сила». Иногда расхожие выражения довольно точно отражают суть вещей.

–  Полотно находилось в хранилище, - ответил он.
– Такая вещь заслуживает, чтобы с ней обращались бережно. «Нимфу» можно будет продать зарубежному коллекционеру за головокружительную цену. Разумеется, после того, как ее увидят все желающие. Эта картина - жемчужина выставки!

Геннадий аж затрясся, от его хладнокровия не осталось и следа.

–  Кто позировал Рогожину для этой… работы?
– покрываясь красными пятнами, спросил он.

«Эк тебя пробрало, братец!
– злорадно подумал Чернов.
– То-то же! И на тебя управа нашлась. Строишь тут из себя супермена! А у самого слюнки так и побежали при виде «Нимфы». Впрочем, я тебя понимаю».

–  Не знаю, - несколько приободрившись, ответил Анисим Витальевич.
– Рогожин пишет не с натуры, а в собственном воображении черпает образы. Он личность незаурядная… так что ему, может, никто и не позировал.

Такой ответ охладил Геннадия. Красные пятна поблекли, и лицо посредника приобрело более-менее нейтральное выражение. Его интерес к выставке сразу угас.

–  Зал охраняется?
– спросил он.
– Надеюсь, никаких инцидентов не произойдет в самый последний момент?

Господин Чернов показал Геннадию, как работает сигнализация, и пообещал во избежание неприятностей оставить на ночь в помещении охранника Сему.

–  Выставка работ неизвестного живописца Саввы Рогожина - не Третьяковская галерея и не Эрмитаж, - объяснил он посреднику.
– Никто сюда не полезет. Статуи и керамика - бутафорские, сделаны на заказ под старину, продукты и посуду для фуршета привезут завтра утром. Что тут воровать? Повода для волнения нет, поверьте моему опыту.

Геннадий поверил.

–  Завтра открытие, - сказал он.
– Будут журналисты, телевидение, именитые гости. Нужно, чтобы Рогожин - желательно трезвый, побритый и прилично одетый - присутствовал и мог дать интервью, пообщаться с посетителями.

–  Постараемся, - опустил глаза Чернов.

Его страх перед Геннадием поугас. То, что высокомерный посредник оказался таким же мужиком из плоти и крови, которая вскипает при виде обнаженного женского тела - пусть даже и нарисованного, - лишило его ореола неприступности и холодной жесткости, пугающей Анисима Витальевича.

–  Все мы люди, - пробормотал он себе под нос, когда Геннадий уехал.
– Все мы человеки. У каждого есть слабое местечко!

Шумский уже давно ждал, пока хозяин «Галереи» распрощается с Геннадием. Федору Ипполитычу был глубоко несимпатичен представитель неведомого заказчика, и он предпочитал лишний раз с ним не сталкиваться.

–  Нашел Рогожина?
– накинулся на него Чернов, как только они закрылись в кабинете.

Шумский виновато развел руками:

–  Нет его нигде. Будто сквозь землю провалился, черт! Гуляка бесшабашный!

–  Что значит «нет»?
– взвился Анисим Витальевич.
– Я же тебе велел без Рогожина не являться! Завтра открытие выставки! Ты понимаешь, что с нами сделает этот Геннадий? Он нас в порошок сотрет!

–  А что я-то?
– испугался Шумский.
– Где я возьму художника, раз его нету? Мы с Ляпиным весь поселок объездили, по всем забегаловкам прошлись, всех забулдыг расспросили… Савву неделю никто не видел. Говорят, он у бабенки какой-то залег.

–  У какой бабенки?

–  Откуда мне знать?
– разозлился Федор Ипполитыч.
– Рогожин об этом широкую общественность не информировал. Я тебе предлагал обратиться к специалисту, а ты тянул до последнего.

–  Мы еще только детектива не нанимали! Ты в своем уме, Федя?

–  Другие люди нанимают, когда надо, - возразил Шумский.

Господин Чернов сидел в полной прострации. Он не допускал мысли, что Сема с Шумским не найдут художника, и просчитался. Теперь скандала не миновать.

–  Ладно, - сдался он.
– У тебя есть кто-нибудь знакомый?

–  Детектив, что ли?
– встрепенулся Федор Ипполитыч.
– Есть. Вернее, не у меня, а у нашего общего знакомого, коллекционера Филатова. Помнишь, у него квартиру ограбили, унесли две табакерки восемнадцатого века и подлинник Рокотова? [1]