Этот проклятый дождь
Шрифт:
– Да ты чего!.. Филька, клоп тебя задери, в своем ли ты уме?! - Силыч был настолько возмущен подобным проявлением малодушия, что даже слегка подлетел в воздух и завис в нескольких ладонях над глинобитным полом. Да мало ли как не бывает! Он что, никогда не попадал в трудные, казавшиеся совершенно безвыходными ситуации? Да сколько угодно! И каждый раз удавалось выкручиваться.
– Силыч, а, Силыч...
– А ну цыц, окаянный!!! - вне себя от гнева, грозным басом взревел старый упырь. Вот тебе и молодежь: чуть что - мигом похоронное настроение! Эх, Филька, Филька!.. Конечно, неплохо было бы, если б ночью не было дождя или днем - солнца, тогда бы можно и...
Стоп!!! Днем - солнца?!
Вот оно...
Вконец отчаявшийся Филька лопотал еще что-то, но Силыч уже не слушал этого олуха, у которого от голода явно помутилось в голове.
– Ты вот чего... Ты погоди, парень, не хнычь - на улице и без того сырости вон сколько, - как можно бодрее бросил Силыч. - Давай-ка лучше забирайся в свой гроб да поспи до послезавтрашнего дня.
– Э-э-эк, легко сказать - до послезавтра... Голодный я, жрать хочу! огрызнулся было Филька, разминая крупной ладонью уныло урчащий живот, но тут же и спросил: - Деда, а, Деда, а чего послезавтра будет-то?..
– А того и будет, что другой день.
– Ну, а нам-то что с того? - не понял Филька.
– Эх, молодо - зелено, - пробормотал Силыч, забираясь в свой гроб. Запомни, Феофил: утро вечера мудренее, а баба девки ядренее.
– Деда...
– Кому говорят: замолчи да в гроб полезай! Можно подумать, мне легко терпеть! Я-то, поди, на чуточку совсем постарше тебя буду, лет этак на двести, а и то не хнычу, - и Силыч надвинул на гроб крышку.
– Деда, а все же чего послезавтра делать станем? - не унимался Филька.
– Да попа этого проклятущего поймаем, чего ж еще? - донесся из-под крышки замогильный голос Силыча.
– А как?! - встрепенулся Филька, но из гроба донесся лишь мощный храп. Да уж, на голодный желудок Силыч всегда зверски храпит! Делать нечего: придется спать.
* * *
Откушав, чего Бог на обед послал, отец Варсонофий удобно расположился за небольшим столиком на веранде и попивая чаек да отирая мелкий пот с блестящей лысины, принялся размышлять над темой воскресной проповеди. Впрочем, до воскресенья было еще три дня, чай был такой вкусный, а особенно яркое сегодня солнце с самого утра припекало так немилосердно... И хотя крыша веранды давала достаточно тени, после третьей чашки отца Варсонофия вконец разморило. Постепенно гудение пчел и шмелей слилось с мерным посапываньем священника...
Очнулся он от слабого дуновения ветерка, показавшегося почему-то ледяным.
– А?.. Что?.. - встрепенулся отец Варсонофий, протирая спросонья глаза. Происходящее казалось дурным сном. Вся округа быстро погружалась в странную душную мглу, солнечный свет меркнул прямо на глазах. Неужели наступил вечер? Но почему темнеет столь стремительно... Даже вечером так не бывает! И откуда этот ледяной ветер?..
Но только отец Варсонофий хотел подняться с места, чтоб осмотреться получше, как костлявая рука сжала ему губы, а в основание шеи сразу же и с левого, и с правого боков впились чьи-то острые зубы. От леденящего душу ужаса священник заорал что есть мочи, но из-за зажимавшей рот руки вместо отчаянного вопля вышло лишь сдавленное мычание.
– Вот тебе, понял?! Говорил же, что сегодня этого мерзавца сцапаем! рявкнул над левым ухом хриплый бас. - Давай, Филька, тащи его, пока солнце не показалось! А кровушку пей на ходу, на ходу!!!
Отец Варсонофий почувствовал, что надежно схвачен с двух сторон, при этом зубы с шеи не убирались. Он предпринял еще одну отчаянную попытку вырваться, попытался расправить плечи, взбрыкнул ногами. Где-то рядом треснула ножка стола, загремел опрокинутый на веранду самовар, разбилась глиняная чашка.
– Чего брыкаешься, окаянный?! - тоненько завизжал кто-то уже над правым ухом, и на макушку несчастного отца Варсонофия обрушился могучий кулак. Чувствуя, что его приподнимают над землей и влекут куда-то по воздуху, священник еще успел увидеть серый с багряно-красным отливом небосвод, в зените которого висел абсолютно черный диск с лучезарным нимбом по краям. Но тут кровавая пелена застлала отцу Варсонофию глаза, и под отчаянный крик перепуганного служки: "Упыри батюшку захватили!.." - он потерял сознание.
* * *
– Ну, и чего теперь будем делать-то? Опять друг на дружку крыситься, что ль?!
Вопрос был чисто риторическим, потому что в подвале полуразрушенного "замка" вновь были заперты трое упырей: Деда-Силыч, Филька и бывший сельский священник, а ныне новообращенный вурдалак Варсонофий, которого уже успели переиначить в Варсуньку. И самое обидное - практически ничего в их ужасном положении не изменилось: ночь напролет продолжал идти "святой" дождь, утром из-за горизонта вставало убийственное солнце, а к вечеру в небе вновь сгущались тучи...
Трудно сказать, кто был виновен в случившемся конфузе. Да, после многодневного сидения в подвале они вконец изголодались, потому и принялись пить кровь священника одновременно. С другой стороны, ясно, что сначала все же следовало заставить отца Варсонофия помолиться о прекращении ночного дождя, а уж после кусать... А так насытились один раз, а толку-то?!
– Слышь, Варсунька, а может, еще помолишься, а?.. - с надеждой обратился Силыч к сидевшему прямо на полу новообращенному. Тот лишь рукой махнул и с полнейшей безнадежностью забормотал "Отче наш..." Разумеется, результатов это не принесло: "святой" дождь шел себе и шел без изменений, ибо небеса не желали принимать молитв окаянного вурдалака.
– Ладно, замолчи уж, и без твоего бормотания тошно, - задребезжал Филька, когда бывший священник окончил читать в десятый раз "Богородицу" и отирая блестящую лысину рукавом изодранной в позавчерашней драке рясы, перешел на молитву Илье-Громовержцу.
– Замолчать? Да?.. А что ж тогда, по-твоему, делать? - Варсунька повернулся к молодому упырю и зыркнул на него из-под угрюмо насупленных седых бровей. Глаза бывшего священника зловеще светились от ненависти, жажды и голода одновременно, окаймлявшая рот жиденькая бороденка мелко подрагивала, так что Филька испугался и невольно отпрянул назад.