Этот день…
Шрифт:
– Никонова Алла Михайловна?
– Да.
Вернув ей документ, охранники уехали.
– Господи, неужели я дома? Я вам так благодарна… вы со мной так… по-доброму… И простите меня, пожалуйста, такое глупое недоразумение. Надеюсь, с женой не поссоритесь из-за меня.
Пётр Андреевич в первый раз улыбнулся ей.
– Может, чаю или кофе? Согрейтесь.
– Кофе, если можно.
– Проходите, пожалуйста, я сейчас… переоденусь только.
– Вы кофе сами варите?
– Да, сама. У меня растворимого нет. Вы натуральный не любите?
– Люблю. Хорошо у вас, уютно.
– Спасибо. Вот сахар, сливки.
На кухню вошёл Мурзик. Сел возле Петра Андреевича, долго на него смотрел, и вдруг запрыгнул ему на колени.
– Надо же, он ни к кому на руки не идёт. Он вам не мешает?
– Нет, он тёплый. Я зверей люблю. У Лёли аллергия, потому не держим.
– Ой, третий час уже… вам домой пора.
– Сейчас поеду. У вас руки совсем синие. В доме коньяк или водка есть? Вам согреться надо хорошенько.
– Ликёр есть, немного. Подруга приносила.
– Давайте по чуть-чуть.
– Давайте. А ничего, что вы за рулём?
– Ничего, ночью спят все. Так, вставайте, руку сюда – будем пить на брудершафт.
– А потом… надо целоваться?
– Обязательно.
Мурзик ходил вокруг и тёрся об их ноги.
Утром, оглядев засыпанную снегом улицу, Дмитрич горестно вздохнул:
– Й-эх! Навалило-то! До ночи не разгребёшь…
Было… не было
– Тю-ю! – протянула Олеська, – вот у меня было страдание – острый цистит, понос и месячные – всё враз! Это я понимаю. А любовь – что это за страдание? Я так скажу – бери его за рога и в койку. Там вместе и пострадаете, – она так сладко потянулась, что расхохотались все – и заведующая лабораторией Таисия, которая уже целый месяц не улыбалась, а только плакала втихомолку. Она всё не могла решить, что ей делать – то ли ехать в Канаду к младшей дочери, которая недавно родила вторую девочку, то ли оставаться возле старших детей и внуков, а ещё дача и работа… Смеялась сквозь слёзы рыженькая практикантка Катюша, минуту назад рыдавшая оттого, что недоступен телефон какого-то неведомого им одногруппника Андрея. Старший инженер Надежда вдруг погрустнела, встала из-за стола, выплеснула недопитый чай в раковину.
– Пойдёмте работать, девочки.
Катя, сидевшая у окна, встрепенулась:
– Ой, к нам Казарян идёт, несёт чего-то… Опять тебе подарки! – она лукаво взглянула на Олеську. Та вспыхнула.
– Ерунду не говори.
– Что же там такое? – уткнувшись носом в стекло. – Не видно.
Через мгновение в здании лаборатории хлопнула дверь.
Олеська хотела метнуться к столу и уставиться в микроскоп, как она обычно делала при его появлении, но что-то её удержало.
– Добрый день, красавицы!
– Здравствуйте, Артём Рубенович!
Таисия Матвеевна и Катюша, не сговариваясь, поднялись и вышли в соседний кабинет.
– Олеся, вы малину любите? Я утречком собрал на даче, – он выставил из пакета двухлитровую банку, полную алой отборной ягоды.
– Зачем? Не надо… Спасибо, конечно, – она окаменела от стыда. Зачем он? На глазах у всех! Это же стыдно! Он старый, лысый. Ужас какой!
– Олеся, вы ешьте, не стесняйтесь. Или варенье сварите. Вы умеете варенье варить?
– Умею, – буркнула она, глядя в пол.
Он резко повернулся и направился к двери.
– Таисия Матвеевна, тут такой вопрос…
– Олеся, а ты что, обедать не будешь? Суп такой вкусный!
– Я пойду… в столовую схожу.
– Что, жить надоело? Сходи, сходи, отравись, – рассмеялась ей вслед Катюша.
Хотела посидеть в скверике у конторы, но там в сигаретном дыму щебетали девицы из планового и бухгалтерии. Зашла за угол и… упёрлась взглядом в плакат «Слава труду!». Слава, Слава, опять Слава… Вся территория комбината ими увешана, чуть не с советских времён, и не делается же им ничего! А может, это уже новые? Красномордый рабочий в красной рубашке с закатанными рукавами поднял вверх кулак и грозит кому-то. Олеся взглянула в бледно-голубое небо с малюсеньким облачком. Кому тут грозить? Инопланетянам? Здесь самолёт-то редко увидишь. Она отвернулась от плаката и зашагала прочь. Слава, Слава, что ж ты наделал…
Из столовой доносился аромат свежей выпечки. Зайти, поесть, что ли… Навстречу ей шла толпа молодых парней в спецовках – курят, ржут, беззлобно матюкаются… Поравнявшись с ней, вежливо здороваются. Она кивнула в ответ. Слава не любил работяг. Звал их «быками». За глаза, конечно. На работе был со всеми вежлив, иногда даже излишне, с плохо скрываемой издёвкой. Слава спал и видел себя на должности начальника цеха, а пока он был только «исполняющим обязанности». Но руководство нашло кандидата на стороне. Слава обиделся, написал заявление, а его взяли да подписали, и никто его не уговаривал остаться, кроме неё…
– Здравствуйте, Олеся Николаевна!
– Здравствуйте, Вячеслав Николаевич!
Он нарочно слегка толкает её поднос своим. Борщ весело колышется в тарелке. Слава пытается выглядеть серьёзным, но в глазах хулиганские серые искры. Счастье не скроешь. Молодые, здоровые, полные сил и желаний – утром вставали вместе, вместе шли на работу, и так сладко и томительно ждали вечера… Нет, нет, не вспоминать! Не было… ничего не было…
Вечером везла банку с осевшей уже ягодой в свою комнатку в общежитии. Странно, что ей ещё не подселили никого. Комната хоть и маленькая, но рассчитана на два койко-места. Раньше подруга Соня, работавшая дежурной по общежитию, «прикрывала» её, можно было на этот счёт не беспокоиться.
Соня понравилась ей сразу. Бледное миловидное личико, тихий голос, грамотная речь, широкий кругозор…
– Соня, а ты где раньше работала?
– В школе.
– На комбинат тебя как занесло?
– Меня выгнали из школы.
– За что?
– За пьянку.
– Чего? Не ври!
– Я не вру. Напилась, забылась… На уроке уснула.
И всё это тихим голосом, потупив глазки.
– Где ж ты пить научилась? В яслях?
– В общаге, когда училась. Все пили, и я пила… Привыкла.
Катюша есть малину не стала – у неё аллергия. У Таисии и Надежды свои дачи – урожай девать некуда. Высыпала ягоду в кастрюльку, добавила сахар. Включила телевизор и завалилась на кровать. Вот и ужин готовить не надо. Ложка за ложкой, ложка за ложкой… Вкусно было, Артём Рубенович. Но всё равно – стыдно. Стыдно потому, что он знает о ней всё. Посмотришь в его умные цепкие глаза – даже мысль не закрадётся, что главный технолог Казарян может чего-тоне знать. И про Славу знает, ведь они уже фактически жили вместе, и про других – наверняка. Это и есть самое ужасное.