Это мой дом
Шрифт:
– Не прощу! – отрезала Татьяна Егоровна.
– Вот что, – сказал я. – Вы слышали, у Татьяны Егоровны забор сломан. Пускай Вышниченко забор починит.
– Да не подпустит она его к своему забору! – снова вскинулась Анна Семеновна.
– Нет уж, Анна Семеновна. Раз наш воспитанник сломал, значит, мы в ответе. И починим, и свой материал поставим. Он сломал, он и починит.
Я говорил это, а сам прикидывал, кого бы послать с Вышниченко. Послать его одного – будет ли толк?
– Я помогу! – сказал вдруг Коломыта. – Которые доски брать, Семен Афанасьевич, которые в сарае или возле кухни?
…Мы шли по селу. Вася, Мефодий, Михаил и я волочили доски. Татьяна Егоровна, цоджав губы, шагала стороной. Вакуленко, не смущаясь присутствием ребят, повторяла:
– Распустил, распустил. Уж дальше и некуда. Это что ж такое, какую волю взяли!
– Анна Семёновна, зачем же вы на всех-то?
– Сам говорил – у вас один за всех, все за одного!
– Верно. Да ведь этот у нас без году неделя. А прежде разве такое бывало? Вот и Татьяна Егоровна скажет.
– Не бывало, да вот есть, – хмуро ответила справедливая Татьяна Егоровна.
Наконец Анна Семеновна, пригрозив, что после все проверит свернула к правлению, и мы пошли дальше молча.
У Вышниченко лицо было свирепое, но он как воды в рот наорал – слова не вымолвил с той минуты, как его привели к нам, и все время, пока мы потели над забором Татьяны Егоровны. А забор и впрямь оказался ветхий.
– Вот она, ваша дыра, – сказала Татьяна Егоровна, подведя нас к пролому.
– Ладно уж, «наша»! Чинить так чинить, не скупиться, – сказал Василий.
И мы, люди не мелочные, принялись латать все дыры подряд. Мы с Шупиком распиливали доску, Вася и Миша покамест укрепляли те, что расшатались.
– Вон чем приходится заниматься. Будто дома делать нечего, – неожиданно заявил Коломыта.
– Да уж, не было печали, – поддержал Шупик.
– Хотя бы подумал сперва, – беспощадно продолжал Василий. – И куда понесло?
– Будто у самих яблок нету, – как заведенный вторил Шупик, удивляя меня такой разговорчивостью.
– Так нет же, чужих ему надо! – доводил вопрос до полной ясности Вася.
– Свои нехороши! – не унимался Мефодий. И откуда у него этот яд в голосе?
Если б я не был с ними все время, я бы подумал, что они столковались: диалог шел без запинки, как на сцене.
– Где же свои? – вдруг, чуть не плача, прорвался Вышниченко. – Где они, свои-то яблоки? Их рвать не велят.
– А у тебя терпенья нету? Зеленых хочешь? – отвечает Коломыта.
– Да ничего я не хочу! – завопил Вышниченко.
Но тут высунулась из окна рассерженная Татьяна Егоровна.
– Чего кричишь? Скажи пожалуйста, еще шумит!
Мы продолжали работать молча. Но и половины не успели сделать, как стемнело.
– До завтра, Татьяна Егоровна, – окликнул я хозяйку. – Будь здорова! Придем с утра.
– Будь здоров! – Кажется, голос Татьяны Егоровны прозвучал чуть милостивей.
Наутро чуть свет мы снова были у хаты Татьяны Егоровны. Скоро вышла и сама хозяйка – она спешила в поле. Она сдержанно поздоровалась, мы так же сдержанно ответили – было не до разговоров. Часов в одиннадцать Вася вбил последний кол, и мы отошли, чтоб со стороны полюбоваться на свою работу. Вышниченко стоял столбом, ни на что не любовался и, видно, хотел только одного – поскорей отсюда уйти.
Окно было настежь, я постучал в стекло:
– Бывайте здоровы!
На крыльцо выскочила девушка лет шестнадцати с тарелкой ватрушек в руках.
– Постойте, постойте! Мама велела, чтобы вы непременно отведали!
Я отведал. С достоинством, неторопливо, вытерев сперва руки платком, взяли по ватрушке Коломыта и Шупик. Вышниченко не трогался с места и глядел в сторону.
– А ты? Бери, бери, что ж ты!
Михаил замотал головой – не хотел он этих ватрушек.
– Нет, нет, я тебя так не отпущу, мама велела, чтоб все ели, бери, слышишь?
– Бери! – холодно сказал Коломыта,
Почти не глядя, Вышниченко протянул деревянную, отяжелевшую руку и неловко взял угощение. Мы пошли домой, на ходу каждый вкусно похрустывал румяной корочкой. Один Миша всю дорогу нес свою ватрушку в вытянутой руке, точно ужа или лягушку. Едва мы вошли в ворота, он отдал ее первому попавшемуся малышу.
– Ешь, ешь, – буркнул он ошалевшему Артемчуку, который держал ватрушку обеими руками и удивленно озирался.
– Послушай, – сказала мне Галя еще в начале лета, – я давно хотела, да как-то не пришлось… А сейчас – не знаю – не поздно ли будет?..
И замолчала. Я поглядел на нее, выжидая:
– Что поздно?
– Я… я хотела бы… посадить деревце… яблоню.
– Да что же тут такого?
– Ничего.
– Ну и сажай на здоровье.
Через несколько дней я привез из питомника саженец. Галя сама выкопала ямку, сняла с корней яблоньки рогожу, потом расправила корешки. Я было хотел ей помочь, но она мягко отвела мою руку. Сунулся Лира:
– Галина Константиновна, дайте я…
Она тихо отстранила и его. Я молча смотрел, как она вбила в дно ямы обстроганный кол, как бережно посадила деревце, проверила, не высоко ли оно стоит, – нет, все правильно… Она заботливо уминала землю, потом привязала яблоньку к колышку, чтоб ее не раскачивало ветром, а я все стоял и смотрел с каким-то смутным чувством. Потом невольно поглядел на ребят – их много в этот час оказалось рядом – и по лицам увидел: они поняли, что Галя не просто сажает еще одно деревце на нашем дворе, перед окнами, а вкладывает в это нехитрое дело какую-то особенную мысль. И вдруг меня будто толкнули в грудь. Конечно, эта догадка могла прийти мне одному! Но тут сзади кто-то прошептал:
– Костикова яблоня…
Это сказал не Митя, не Лира, а кто-то из новых, совсем недавно пришедших ребят – уже и они знали…
Яблонька прижилась. Галя бережно ухаживала за нею.
А потом случилось вот что.
Однажды Лира стал менять веревку, которой яблоня была привязана к колышку. Он осторожно развязывал узел. Я это видел и решил, что Лира выполняет просьбу Гали. Удивился – обычно Галя ухаживала за своей питомицей сама, – но вмешиваться не стал. Наконец Лира распутал узел, приготовился сменить веревку и тут увидел: мимо идет Крещук.